Парень подходит вплотную, по его лицу вижу, что немного тушуется, потому что я выше и крупнее. Глазомер подвёл его, не оценил. Только сейчас он обращает внимание на моё лицо, на шрам, ставший уже визитной карточкой.
Совсем теряется, вроде похож, а вроде и нет. Стоит истуканом, хлопает глазами, и вот такие идиоты меня охраняют? Кого Захар поставил сюда? Куда делись все мои толковые парни?
— Долбаеб. — не выдерживаю я, вздыхая.
— п-п-п… — Тихомир отходит и вытягивается по струнке, выпучивая глаза. — Простите!
Узнал хозяина все-таки. Прохожу дальше молча. Таким, как он, не место среди моих людей. Лучше никого, чем надеяться на этих оленей.
В больнице тихо, Алан с Захаром всех отправили в другой корпус, где стационар, тут только наши люди, все перекрыто. Толпы охранников тоже не вижу, но до этого тоже доберусь.
Дорогу до нужной операционной знаю наизусть, могу дойти с закрытыми глазами, как же часто я проходил эту дорогу, переживая за друзей и своих людей, за Алису. Не меньше меня провозили по этому коридору истекающего кровью в бессознании.
У самой операционной стоит Захар, словно ожидая меня. Руки в карманах, лицо слишком воинственное, прирос к одному месту. Рядом с ним сидит Лида, собранная и вытянутая по струнке.
Эта девушка мне нравится все больше, молодец, в сто раз лучше Тихомиров, хоть и женщина.
— Что тут у Вас?
— Алан быстро извлёк пулю, сейчас ставит переливание и подключает к аппаратам. Майлз пришёл в себя. — спокойно говорит Захар, не двигаясь, не пропуская меня.
Киваю, не удивляясь, стандартные процедуры после такой операции. Жизни Майлза ничего не угрожает.
Одновременно и выдыхаю, потому что нечто невидимое, еле ощутимое стиснуло легкие еще в гостинице после выстрела, и не отпускало до сих, пока не удостоверился, что он жив, и разочаровываюсь. Не уверен, что найду в себе силы снова спустить курок. Выстрелить, глядя в лицо друга детства.
— Почему Ала не закрыли?
— Он сейчас Майлзу нужен. — отвечает Захар, расставляя ноги шире. Что-то с ним странное, к чему-то готовится.
Я настороженно щурю глаза, чувствуя поднимающийся гнев внутри меня. Восстание.
— Отойди. — я его предупреждаю, понимая, что он зачем-то преграждает мне дорогу, не дает заглянуть в палаты за этими дверьми и довести начатое дело до конца.
— Нет. — отвечает он. Напряжение в каждой черточке его лица, в позе, в глазах.
Я могу сейчас сломать ему пару костей, вправляя голову на место, проводя профилактику оспаривания моих приказов, но мне становится любопытно — почему Захар вдруг решил ослушаться меня?
— Почему же, боюсь спросить!
Меня это выводит, воспламеняет. Не люблю, когда оспаривают мои решения, не слушают.
— Твоя жена попросила меня не дать тебе убить Ала и Майлза любой ценой. — он говорит спокойно, но интонация выдаёт — он боится. Делаю шаг и прикидываю: какие травмы я могу нанести ему, не сильно повредив здоровье.
Алиса. Маленький коршун, а не цыплёнок, мастер заебывания моих нервов. Везде лезет, не зная ничего. Не понимает, что тут жалость оборачивается против тебя, становится твоей слабостью и приводит к смерти. В мире диких животных все построено на инстинктах, либо ты выживешь, либо тебя…
— Я согласен с ней, давай сначала закончим расследование, их посадим на карантин под тотальным контролем. Если кто-то из них виновен, я сам помогу тебе спустить курок, но сейчас… слишком опрометчиво.
С каких пор все считают возможным поучать и наставлять меня на путь истинный? Действительно с Монишей стал мягче, показал себя с новой стороны и теперь пожинаю плоды. Мои же люди брыкаются, оспаривают мои решения, показывают мне свой характер.
Разминаю шею.
Хватит, пора заканчивать.
— Ты теперь подчиняешься моей жене?
— Я работаю на Гроссерия.
— Ответ еврея.
— Тебе виднее. — Захар пытается пошутить, чтобы сгладить ситуацию.
— Я даю тебе пять секунд, чтобы отойти.
Захар не двигается, но другого я от него и не ждал, если бы его можно было легко напугать, то я бы не уважал его. Не Тихомир, явно.
Делаю шаг. Захар в защитной стойке. Он хорош в рукопашном бою, шустрый и удар тяжелый, лучший среди лучших. Но шустрее ли меня?
Заношу кулак, он уворачивается, не напрягавшись, предугадывая мои действия. Реакция хорошая. Но к его разочарованию, я ждал, когда он уйдет влево, чтобы ударить с ноги. У него только ноздри раздуваются, больно ему, но не двигается, держится. Ударяет меня в ответ, не сильно, больше, чтобы оттолкнуть, не смеет бить сильнее. Меня это раздражает.
— Давай, по-взрослому, Захар.
Мой следующий удар сильнее, он выдыхает, немного теряется и я перехватываю его руку, заламываю, уводя его за собой и выводя из равновесия. Захар обездвижен.
— Завидная преданность моих друзей моей жене — начинает меня пугать!
Заламываю сильнее, чтобы уткнуть его в пол. Но он резко поднимается на ноги и каким-то чудом сбивает меня, упираюсь спиной о стену. Наносит затылком удар в нос, на секунды теряюсь.
Не получается по-хорошему, будет по-плохому.
Следующий удар ноги приходится ему в живот, он сгибается. Наношу локтем по спине и падает на колени. От ударов по этим точкам жжет легкие, становится трудно дышать.
Хлопаю его по спине, через минуты три должно отпустить.
Открываю дверь и прохожу внутрь. Слышится возня Алана в реанимации.
Знаю их всю свою жизнь. Для меня всегда они были братьями, единственные ребята принимающие меня таким, какой я есть, то ли цыгана, то ли еврея, не пойми кого. И теперь один из них виновен в гибели моего ребенка, в страданиях моей любимой женщины, которая не может до сих пор спать ночами, потому что ей снится весь этот ужас.
Женщины порой сильнее и выносливее многих мужчин, цыплёночек очень сильная, но я не хочу, чтобы она теряла свою нежность и очарование. Для меня она всегда останется маленькой белокурой девочкой.
Не прощу, не смогу, не умею.
— Не стой истуканом, заходи. — Алан, не оборачиваясь, догадывается, что это я стою в дверях. Но мне не хочется заходить, хочу отсрочить то, что близится.
Майлз лежит на кушетке бледный, но уже пришедший в себя, он хранит молчание, просто смотрит в потолок. Его лицо бледное и, на удивление, спокойное, будто и не было ничего, а он в санатории отдыхает. С нами такое впервые. Наша дружба дала трещину.
Понимая, что все неизбежно, делаю шаг вперёд, рассматриваю их, пытаюсь понять — изменились ли они.
Позади меня раздаются шаркающие шаги и показывается Захар, он до сих пор тяжело дышит, в его руках мобильный. Он протягивает его мне и выдаёт хриплым, надрывным голосом:
— Это тебя!
Даже знаю кто. Первым выступает желание — проигнорировать Монишу. Дома вправлю ей мозги, но затем вспоминаю ее слова: «Это и мои друзья…»
Блядь. Чтобы не было за эти два месяца,
