– Ягодку, что ль? – староста поспешно спрятал ухмылку. – Так это мы враз. Далеко бегать не надо. Может, ты, господине, хочешь, чтоб она тебе постельку погрела? А язм, старый дурень – сразу-то не догадался. Посейчас!
Ждать долго не пришлось, Ягодка явилась сразу, ничуть не смущаясь, уставилась синими глазищами на Ремезова, улыбнулась:
– Звал, господине?
Нет, право – без задней мысли! Словно б она тут и ни при чем. Может, и в самом деле не при делах девушка?
– Баня? Да, Никодиме-староста попросил гостя ублажить, так. Неужто плохо сделал? Окромя Никодима, еще Убой со мной говорил, я-то его еще в прошлого лета помню, от грыжи меня куриной кровью лечил – вылечил, он ведь, как волхв, господине. И тут попросил – боярин, мол, в дороге многие невзгоды претерпевши, так ты уж его – со всем тщанием… вот я и старалась. Да и стараться-то не пришлось, ты, господине, сам весь такой сладкий. Любо мне с тобой, любо, зря Убой подарок дарил за тебя.
– Подарок? Что еще за подарок?
– Вот!
Довольно согнув в локте левую руку, Ягодка оттянула рукав, похвасталась:
– Эвон! Добрый браслетик, давно такой хотела. Убой обещал как-то.
Ремезов не поверил глазам. Действительно, хороший оказался браслетик – серебряный, уточки, крестики, шарики… Тот самый, что по лету еще с убитой девушки сняли! Хотели-то Полинку убить, да обознались… Так вот оно что! Убой! Убой! Убой!
– Может, я не то что-то сделала, господине?
– Да нет, Ягодка, все то.
А чего зря девку-то винить? Себя винить надо, похоть свою. Ишь, расслабился, дом близкий почуял. Предатель тоже почуял, так-то! По всему выходит, Убой и есть тот неуловимый убийца и поджигатель, ведь браслетик-то – точно тот самый, Даргомыслом-кузнецом кованный.
– Звал, господине?
«Банщики» в горницу припожаловали, распаренные, довольные. Боярин глазом глянул:
– А Убой где?
Осип с Кондратием переглянулись:
– С нами в бане не было. Может, сейчас мыться пошел?
Убой не нашелся. Ежу ясно было – убег. Он, он, собака! Но почему ж он не убил Павла, а просто лишь обокрал? Да понятно, почему – Ремезов скривился. С убитого – какой спрос? Убили, грамоты забрали – черт его знает, как там все случилось, быть может, очень даже достойно сражался боярин и, погибая, целую кучу врагов с собой на тот свет утащил. А так – похитили у него самое важное, за чем и послан был! А, может, даже и не похитили – а сам он потерял пьяным, или – того хуже – польстился на серебришко, продал! И так, и этак можно князюшке изложить, и пробуй потом скажи что-нибудь в свое оправданье! Бросят в темницу, в поруб – самое малое. Землицу, само собой, отберут – что вражинам и надо. И братцам, и соседу, Телятычу. Что же, это кто-то из них Убоя подослал? Да запросто! И кто-то еще у них есть близ князя, кто-то, кто сунул Убоя во все это дело. Кто? Сам князь? Да нет, тогда нечего было б и огород городить. Интересно так же, почему ж Убой не выкрал грамоты раньше? Впрочем, и тут все логично – не на свей земле был, опереться не на кого, пути-дорожки неведомы – вдруг да попался бы, не ускользнул? А тут все же наверняка действовал, знал, гад, куда податься… Да не знал – знает!
Приказав дружинникам собираться, боярин подробненько расспросил Ягодку и Никодима. Откуда, мол, знают Убоя, давно ль? Нет ли тут, поблизости, у Убоя знакомцев изрядных, таких, у кого при случае схорониться можно, пропасть?
– Да как же нет, господине?! – наперебой воскликнули деваха и староста. – А Трофим-ключник из Троицкого монастыря? Они с Убоем какие-то свои дела тут крутили, ладили… как раз в прошлое лето.
– Да нет, Никодиме, в позапрошлое. Убой все про твои дела выспрашивал – хорошо ли идут. Добра ли в реке-озере рыба, охоты какие, овсы да все такое прочее, – покусав губы, поведала Ягодка. – Почитай, всех наших выспрашивал, словно бы примеривался, хозяином восхотел стать.
А ведь и станет! – ахнул про себя Павел. Ежели порученье свое гнусное исполнит… так исполнил уже! Хотя… как еще поглядеть! Врешь, не уйдешь, хвост собачий!
– До обители Троицкой далеко ль?
– Да, господине, недалече. Тут, за холмом, у серого камня, развилка будет. Раздвояется дорожка-то, одна направо – к Смядыни-реке да дальше напрямую в Смоленск, другая – налево, вдоль Кловки-речки к Днепру, как раз к обители.
– Так-так, – поднявшись на ноги, Ремезов покачал головой. – Думаю, друг наш тем путем и отправился. В монастырь! Говорите – Трофим-ключник? Душа моя, Ягодка, ты, я мыслю, об этом ключнике побольше старосты знаешь, не так?
Девушка махнула рукой, сверкнула тем самым браслетиком:
– Да знаю, чего уж скрывать. Есть у него зазноба в Сенцах, село такое, рядом с обителью. Большое село, целых три дома, часовенка. Там и погост.
– Так-так, – снова озаботился Павел. – А село это по пути будет?
– Ага, по пути, – встрял в разговор староста Никодим. – А как же! К утру, ежели опрометью, будете, а то и раньше. Хотите, так и провожатого вам дам, хоть лишних людей у меня и нету. А, ежели не торопитесь, завтрева мнози наши в обитель пойдут – на день святого евангелиста Матфея. Праздник!
– Нет, уж, мы все ж поторопимся, – Ремезов упрямо набычился. – Говоришь, провожатых дашь?
– Дам.
Тряхнув косой, Ягодка вскинула голову:
– Дозволь, Никодиме, мне с ними ехать. Сам знаешь, места те я лучше кого другого ведаю. Покажу.
– Тебе? – староста, как почему-то показалось Павлу, с видимым облегчением махнул рукой. – Ну, едь, коль уж сама вызвалась. Лошадь, уж так и быть, дам. Доброго пути тебя, боярин, и удачи.
– И тебе не хворать.
Простившись, вскочили на лошадей. Павел, а следом за ним – и вся его дружина – перекрестились.
– Ну, с Богом!
Поехали быстро, благо луна светила так ярко, что хорошо было видно каждое деревце. Да и провожатая верхом на шустрой белой кобылке дело свое знала. Иногда оглядывалась, предупреждала – здесь, мол, ручей сейчас будет, а тут – бурелом, балка.
Пустив лошадь вперед, Ремезов догнал проводницу:
– Все спросить хочу… С чего это ты нам помогаешь? Вроде с Убоем больше нашего зналась…
Девчонка передернула плечами:
– Убой страшный. Властолюбец, волхв. Инда нашу землю для себя восхотел… я сейчас только и поняла, дура. К тому ж браслет этот… Убой жаден, не так просто дал, тебя б то я и без всякого подарка уважила… как и многих других.
Ничего не сказав, Павел поправил на голове шапку.
Тянувшаяся лесом дорога вышла к реке, к повертке, и