– Как же не видел? – Юрий Иванович, выбиравший корочкой соус уже со второй тарелки, поперхнулся. Откашлялся в кулак. – Ведь это по его милости я сюда, кхе-кхе, – в командировку, так сказать, попал… Я возьму еще эту порцию?
– Берите, берите, я есть не хочу, – Юра суетливо пододвинул тарелку. – Как это по его милости?
– Шут его знает, – неопределенно шевельнул толстыми плечами Юрий Иванович. – Он мне о своей работе только в самых общих чертах сказал. – И добавил чистосердечно: – Все равно я ничего бы не понял в этой релятивистской зауми.
Он сначала неохотно, потом оживленней – отхлебывая пиво, пережевывая мясо, отдуваясь, взмахивая рукой, – поведал о вчерашнем дне. Юра, не шелохнувшись, слушал с лицом Фомы неверующего, вкладывающего персты в раны Христа. Попросил показать часы и, когда Юрий Иванович протянул пухлую волосатую руку, склонился над ними.
– Вот так Владька, – протянул задумчиво. Постучал осторожненько ногтем по стеклу циферблата. – А вы у него не попросили прощения за меня… то есть за себя, школьника? – спросил тихо и съежился.
– А ты, уже немножко зная меня нынешнего, как думаешь?
– Думаю, извинились, – Юра опустил глаза.
– Приятно слышать, – Юрий Иванович довольно фыркнул. – Значит, не совсем пропащий…
– Здравствуй, Юрочка.
Тот вскинул голову, и лицо стало и растерянным, и смущенным, и горделиво-счастливым одновременно.
Юрий Иванович тяжело развернулся на этот звонкий и радостный голос.
К столу подходила, небрежно помахивая сумочкой, кругленькая, пухленькая девица. Следом шел с отрешенным, независимым видом и тщетно скрываемой блудливой улыбкой Генка Сазонов.
– Вот ты где скрываешься, Юрочка. Пиво попиваешь? – Девица положила руки на спинку незанятого стула, качнулась. – Сесть-то можно? Не прогонишь? – и засмеялась. Вкрадчиво, двусмысленно как-то.
Юра дернулся, вскочил. Глянул виновато на Юрия Ивановича, пригладил пятерней чуб.
– Я не один. Я не знаю. Садись, Генка, – указал на четвертый стул.
Но Сазонов, набычившись, не шелохнулся.
А Юрий Иванович разглядывал девицу и чувствовал, что ее голос, ее ясное, веселое лицо, ее пышненькие формы вызывают, неизвестно почему, легкое беспокойство, схожее с неловкостью. И тут он узнал ее – Тонечка!
– Этот дядечка с'тобой? – Тонечка села, закинула ногу на ногу. Уперла локоток в стол, уткнула подбородок в ладонь. Откровенно изучающе поразглядывала недолго Юрия Ивановича и повернулась к Юре. – А вы похожи. Ничего, симпатичный у тебя родственник, положительный. Вы извините, что я при вас, в глаза говорю, – кокетливо улыбнулась Юрию Ивановичу, оценивающе задержала взгляд на его лице.
Юрий Иванович понял наконец, откуда появилось ощущение неловкости и беспокойства – вспомнил: это произойдет сегодня, потому что Тонечка организует у себя дома пирушку в честь последнего экзамена Юры, а когда поздно ночью драмкружковцы и подруги Тонечки начнут расходиться, она задержит его, и он останется, обмирая от страха, неуверенности и стыда.
Он еще раз зайдет к ней и еще, А потом зачастит, становясь все уверенней и самонадеянней, потому что опытная Тонечка будет восхищаться им, и он станет относиться к ней свысока, а вскоре и пренебрежительно. Это отношение к Тонечке он перенесет со временем на всех женщин: и на тех, с которыми будет близок, и на тех, с которыми будет едва знаком.
– Так ты, Юрочка, не опаздывай. Ведь соберемся только ради тебя, – напомнила Тонечка осевшим, потерявшим мелодичность, грудным голосом, обволакивая Юру зовущим, обещающим взглядом.
– Нет, девушка, никуда он сегодня не пойдет, – серьезно ответил за него Юрий Иванович.
– Почему это? – удивилась Тонечка и с веселой растерянностью воззрилась на Юрия Ивановича.
– Потому что… – он хотел сказать: «Я знаю, чем это кончится», но получилось бы оскорбительно, и заявил: – Юра весь день будет со мной.
– И вы приходите, – невольно вырвалось у нее, но тут же она встревожилась: вдруг этот старый дядька действительно придет?
– Это было бы пикантно, – Юрий Иванович крякнул, затрясся в беззвучном смехе.
– Вот еще! Что вы обо мне вообразили? – Тонечка выпрямилась, выпятила воинственно грудь и, слегка откинув голову, погипнотизировала Юрия Ивановича уничтожающим взглядом. Встала. – Не-забудь, Юрочка, мы тебя ждем, – напомнила ласково.
Юра, вишневый, с рубиновыми ушами, теребил складку скатерти.
– Не знаю… Я, наверно, не приду.
Тонечка и его погипнотизировала, только взгляд был не уничтожающий, а сперва изумленный, потом насмешливый.
– Дело твое. Мы и с Геночкой хорошо погуляем.
Взяла Сазонова под руку и гордой поступью удалилась к крайнему незанятому столику. Юрий Иванович видел, что будущий начальник горкомхоза стесняется, опасливо шныряет взглядом по залу – нет ли знакомых, не дай бог! – но хорохорится. К Тонечке подскочила официантка, которая, изнывая от любопытства, топталась около буфета; они схватились за руки, повскрикивали: «Тонечка!» – «Зоечка!» – и, пошептавшись, одновременно повернули гневные, осуждающие лица к Юрию Ивановичу. Он поманил официантку пальцем. Расплатился.
– Идем! – приказал Юре.
Выбрался, покряхтывая, из-за стола и, не оборачиваясь, вышел, сытый и довольный, из чайной.
Юра выскочил следом, пристроился рядом. Лицо было обиженно-отвердевшим – с выступившими скулами, побелевшими губами.
– Злишься на меня? – Юрий Иванович добродушно посмотрел на него. – Зря… Не забывай про бабочку из рассказа Бредбери. Я знаю, что делаю, – и, увидев, что у Юры дернулась щека, ушел от разговора. Предложил: – Пойдем в Дурасов сад?
– Вы надолго к нам? – отрывисто спросил Юра. Он смотрел вдаль ненавидящими глазами.
– Не знаю, – Юрий Иванович равнодушно пожал плечами. – Сколько Владька сочтет нужным, если, конечно, это его работа.
– А если там, в будущем, что-нибудь разладится и вы застрянете здесь, что тогда?
Юрий Иванович споткнулся, уставился на носки башмаков.
– Не думаю, чтобы Владька допустил такой просчет. Но если это случится, тогда… – Осмотрелся, прищурясь. Они стояли почти в центре площади на утоптанном, с выбитой травой, пятачке, к которому стягивались пыльные тропки. – Тогда я устроюсь кем-то вроде оракула, провидца. Стану футурологом. Начну рассказывать о будущем. Вот здесь, к примеру, – указал на синюю пивнушку, из распахнутой двери которой выкачнулись два обнявшихся мужика, – встанет модерный кинотеатр «Космос»: алюминий, стекло, свет, изящные линии. Здесь, – показал под ноги, – воздвигнут замечательный монумент павшим воинам. Там, – повел рукой в сторону приземистого кирпичного лабаза дореволюционной кладки, – построят красивую автостанцию. И вся эта деревенская, унылая площадь похорошеет, покроется асфальтом.
Юра крутил головой, следил за рукой, но по лицу видно было – не может он представить, что вместо этих привычных лопухов, бурьяна будет асфальт, бетон, воздушные конструкции зданий будущего.
– Я поеду в Академию наук, расскажу, когда полетит первый спутник, как будут развиваться космические исследования, расскажу, что знаю, про лазер и голографию, про тюменскую нефть и нефть арабов, про Китай и Кубу, про Африку и Ближний Восток, про пересадку сердца и иммунологию, про микрохирургию и микроэлектронику, про БАМ и атомные ледоколы, про… да черт-те что помню еще я из будущего. Разве это не поможет людям, разве не ускорит прогресс? – он, сам поразившись открывшимся возможностям, радостно повернулся к Юре.
Тот, не моргая, ошалело смотрел на него.
– Спутник, космос… – повторил шепотом. И спросил: – А кто такой Лазарь? Бам? И эта, как ее, голо- графия? «Графия» – значит «писать»? Новое направление в искусстве, да?
Юрий Иванович поморгал, соображая, и вдруг захохотал, с силой хлопнув Юру по спине.
– Чего вы? – обиделся тот. Почесал макушку, тряхнул чубом. – Это ведь действительно такое дело… такое… – и насторожился, словно прислушиваясь. – А вы знаете, что мне пришло в голову? – Глаза его