– Знаете что, ребята, – лениво сказал он, – вы приходите завтра вот в это же время, только не просто так. Вы мне принесите значки, а я вам все, что хотите, покажу. Знаете, значки такие есть – отличник боевой подготовки, разряд по парашюту или хоть по бегу, или там ГТО, мне все равно. Вот такие значки мне нужны. Понятно?
– А если мы не найдем? – спросил Хромой.
– Тогда рубль, – просто ответил солдат и открыл дверь.
У Колупая был значок второго разряда по бегу, а у Хромого была целая коллекция значков, в которых что-то вроде было подходящее. Сурен сказал, что принесет рубль. У меня ничего не было. Неизвестного героя, наверное, взяли просто так, за идею. А меня, сказали, что не возьмут.
– Пошли вы... – сказал я.
Колупаев сказал, надавав мне щелбанов, что моя доля – двадцать пять копеек, что бесплатно меня пускать в будку просто неприлично, и ему будет обидно, и Хромому тоже, что мы пользуемся их добротой нагло и без зазрения совести. И со всех остальных тоже по двадцать пять.
На следующий день ничего не получилось, а потом мы ждали еще два или три дня, когда появится этот солдат, мы ужасно извелись, нанервничались и совершенно забросили все наши дела. Наконец, он появился в тот же мертвый обеденный час, вышел из будки, постоял на солнце, закрыв глаза, и незаметно мигнул нам...
Ствол был черный.
Приклад коричневый и ребристый. Потом раза два в жизни я видел пистолеты, один раз даже стрелял, но как они выглядят подробно, конечно, не мог запомнить. Но первое ощущение было странное. Я такую тщательно сделанную вещь ни разу в жизни еще не видел. Хотя я вообще тогда мало что видел, но ни с какими машинами, шкафами, тарелками, телевизорами, одеждой, даже женскими украшениями – в общем, ни с чем – я ее по тщательности сравнить не мог.
Хромой отдал сразу все свои три значка, чтобы подержать пистолет десять секунд.
– Десять, – сказали мы хором и шепотом, пока солдат напряженно смотрел одним глазом во двор, а другим на улицу (у него в будке было как раз два окошка). Каким образом ему удавалось смотреть разными глазами в разные стороны – загадка природы. Я до сих пор так и не понял, как он это делал.
Часовой подбросил на ладони Женькины огромные увесистые значки – и сказал:
– Хорошие значки. Кто еще?
Колупай отдал ему свой значок по бегу второго разряда, честно заработанный на районной спартакиаде, но подержать ему пистолет солдат не дал, только вынул обойму и показал, что внутри – шесть золотых гильз с тупыми головками.
Вот это мгновение я тоже хорошо запомнил.
Гильзы. Золотые. Плотно и гладко пригнанные друг к другу. Потом солдат чем-то щелкнул, и гильзы выпали на ладонь. У меня сладко и очень больно заныло в животе. Глаза заслезились. Это было так здорово и страшно, что мне даже как-то захотелось вдруг домой, сесть в туалет и не вылезать. А с другой стороны, тут было что-то такое настоящее и ослепительно новое, настолько яркое и новое, что я мог бы, наверное, что хочешь сделать за эти гильзы.
– Дай одну, дай одну... – заныли все.
Солдат, глядя разными глазами в разные стороны, тщательно убрал гильзы в обойму, обойму в приклад и пистолет в кобуру.
– А ты? – спросил он меня.
– А он ничего, – хихикнул кто-то.
– Тогда пошел отсюда... – и солдат выругался.
Я протянул ему свои потные двадцать копеек и пятачок.
Солдат осклабился и взял монеты у меня из рук своими жесткими пальцами – одну за другой.
– Кто еще? – спросил он. Все молчали.
После этого случилась странная вещь. Он поднял ногу и носком огромного сапога легонько ткнул меня в бедро. И мы в ту же секунду очутились на улице – все пятеро или шестеро.
Было очень обидно. Но все-таки наслаждение от того, что мы увидели, было так огромно, что никто не сказал о солдате ни одного слова. Все говорили о другом.
– Пятьдесят метров прицельного боя, – сказал Колупай не очень понятную фразу.
– А не прицельного? – спросил я.
– А не прицельного... – задумался Колупай. – Ну, метров двести, скорее всего.
Потом все повернулись и стали смотреть на Сурена.
– Сурен, ты рубль принес? – сурово спросил Колупай.
В следующий раз пистолет держал Сурен. Это стоило ему два рубля за двенадцать секунд.
Потом мы сложились по пятьдесят копеек вместе, и держали пистолет втроем или вчетвером.
С каждым разом солдат становился все грубее.
– Так, хватит, – сказал солдат на третий или четвертый раз. – Мне ваши копейки... – и он опять выругался. – Воруете у мамок, щенки. Давайте так. Или значки. Или червонец (десять рублей). Мне вообще-то значки больше нужны. Вот такие, как он принес, – он кивнул на Хромого. – Или... чтоб я вас больше не видел.
И он опять пнул сапогом, и мы вылетели наружу.
– Что я ему, украду, что ли... – плаксиво сказал Колупай.
И мы затихли. Власть оружия была так велика, что солдат не казался нам ни злобным, ни жадным. Он брал справедливую мзду за свой риск и за нестерпимое счастье обладать настоящим оружием.
Если бы кто-то из нас решился рассказать об этом родителям – солдату было бы очень плохо.
Но никто не рассказал.
У нас просто не было денег... Наверное, к нашему счастью.
Через два дня Сурен вышел во двор довольно-таки побитый и несчастный. Свои два рубля он тогда украл. Солдат оказался прав. Сурена не стали жалеть. Все стали просить Хромого обменять значки.
Коллекция Хромого была действительно велика. Тогда значки собирали разные – города-герои, спортобщества, страны, фестивали и так далее.
Хромой собирал вместе с отцом.
Он отказался.
Колупай так страшно хотел еще раз подержать пистолет, что начал мучить Хромого морально и физически: он его щелкал по голове, изображал его походку, плевал ему прямо под ноги и вообще вел себя плохо. Хромой молчал и терпел.
Наконец кто-то где-то достал старый-старый гвардейский значок, совершенно исцарапанный и измятый. Эмаль от него отскоблилась, булавки не было, и кто-то умудрился даже слегка его изогнуть.
Мы пришли к будке и стали стоять.
Когда наступил мертвый час, солдат вышел и сразу понял, что мы принесли не то.
Посмотрев гвардейский значок, он молча отдал его обратно. И мы поняли, что это все.
– Вы сюда больше не ходите, – сказал он. – А то застрелю.
Солдат, конечно, пошутил.
Я потом понял, что рядом с их штабом было общежитие телефонного техникума, там жили одни девчонки, и по ночам и вечерам эти солдаты могли с этими девчонками через забор
общаться, разговаривать и, может, даже ходить в гости... Да и увольнительные в то суровое время существовали. Всякие танцы. Всякие кино. Так что наши значки были солдату действительно очень нужны. Но все это я понял потом.
А тогда мы бежали так быстро, что все у меня мелькало перед глазами, и когда я взлетел на шестой этаж, позвонил в дверь длинным-длинным звонком и рухнул прямо на пол в коридоре, и мама спросила меня: «Что? Что? Ну говори скорее...» – ничего я не мог ей ответить. У меня стучало сердце.
А когда в пятый день каникул мы с Колупаем вышли из нашего двора, мы вдруг увидели этого солдата.
Он стоял у будки и звал нас.
Но мы к нему не подошли. Помотали головой. Нет, мол, извини. Пока. И пошли себе дальше по
