Владимиром-Волынским и Равой-Русской сильный кулак из частей 1-й танковой группы и 6-й полевой армии, немцы стремились прорваться по кратчайшей линии через Ровно и Дубно к Житомиру и дальше на Киев. Успех немцев ставил под угрозу флангового удара и окружения советские войска, оборонявшиеся на границе в районе Львова.
К месту прорыва советское командование перебрасывало новые силы – стрелковые корпуса для создания линии фронта. К северной стороне клина подтягивались 9-й 19-й механизированные корпуса, а к южной, где уже действовали потрепанные 4-й и 15-й корпуса, спешно выдвигался 8-й механизированный корпус. Не объединенные общим командованием, эти войска разрозненно и поспешно вступали в бой.
С 25 июня в большом треугольнике между городами Луцк – Ровно – Дубно развернулось гигантское сражение, в котором участвовало с обеих сторон около четырех тысяч танков. Немцы вынуждены были приостановить наступление на Киев и сосредоточить свои силы для отражения контрударов.
Дивизия успешно продвигалась на северо-запад по направлению к реке Стырь, прошла уже километров десять, а Лешка не видел еще ни одного немца. Впереди и слева, где находились головные отряды дивизии, вспыхивала время от времени пушечная стрельба, завязывались скоротечные танковые бои. Завязывались и быстро угасали: немцы не ждали здесь советских войск, не успели наладить серьезную оборону.
Машина Варюхина шла во втором эшелоне.
Лешка Карасев, хоть и крепкий был парень, совсем вымотался от бессонных ночей и непрерывных маршей. Внутри танка – одуряющая духота, во все отверстия проникала едкая мельчайшая пыль. Вялое тело покрывал липкий пот. Рев двигателя сделался таким привычным, что ухо уже не воспринимало его, а если рев и грохот прекращались на время, Лешке казалось, что он оглох – так пусто становилось в ушах.
Когда Карасева подменяли у рычагов Варюхин или Яценко, надо было лезть на башню, сидеть на горячей броне, под горячим солнцем, борясь со сном и стараясь не слететь при толчках. И не просто сидеть, а, задрав голову, все время смотреть вверх. Грохот моторов заглушал гудение самолетов, заметить которые нужно было как можно раньше, чтобы машина успела свернуть с дороги. От этого глядения в небо болела шея, позвонок хрустел, будто ломался.
У Лешки то наступало сонливое равнодушие, то накатывалось раздражение, и он жаловался сержанту Яценко:
– Заткнули нас хвост стеречь. Тащись тут с портяночниками, пока по черепку бомба тюкнет. Мы тут как пристяжные, сбоку тянем. Еще, может, картошку пошлют развозить…
– А нехай, – лениво оказал сержант.
– Во-во! Сперва картошку, потом лук с перловкой со склада на полевые кухни. Боевая машина товарища Варюхина, – ядовито говорил Лешка. – Я, значит, за место шофера, ты – грузчиком, а командир будет в накладных расписываться.
– Ни, – щурил маленькие глазки Яценко.
– Чего «ни»? – передразнил Карасев.
– Цибули нам не дадут, на складе нэма.
– Тьфу! Ну и столб ты, товарищ сержант. Не наедешь – не свалишь.
Лешка с досадой отвернулся: бесполезно говорить с таким человеком. Варюхин улыбался, понимая, что сержант нарочно злит водителя – злому легче переносить эту дьявольскую усталость…
Немецкие генералы очень скоро поняли, какая опасность нависла над правым флангом их войск. Советские танкисты вышли на коммуникации и грозили отрезать продвинувшиеся на восток части.
Навстречу 8-му механизированному корпусу фашистское командование спешно направило несколько танковых и пехотных дивизий. Однако требовались по меньшей мере сутки, чтобы они успели прибыть в район. За это время обстановка могла стать катастрофической. Поэтому решено было бросить на механизированный корпус всю имевшуюся авиацию, перенацелив ее с других участков фронта. Во второй половине дня с ближних и дальних аэродромов поднялись в воздух сотни самолетов, пошли на восток, навстречу советским танкам…
Лешка Карасев в это время мертвецким сном спал возле своей машины, стоявшей на краю большой поляны в глубине леса. Танкисты, прибыв сюда, поели твердой копченой колбасы, запивая ее шампанским, захваченным у немцев, и впокат улеглись на траве. Спали все, только дневальный, насвистывая, ходил от машины к машине, часто курил, чтобы не задремать, и бормотал не без зависти:
– Ну и храп! Скажи – как тебе целый полк дрыхнет! Вот дают, аж листья на деревьях шевелятся!
Услышав низкий глухой гул, дневальный первым делом посмотрел на дорогу, пересекавшую поляну. Но дорога была почти пуста, тылы и штабы укрылись в лесу. Тащилось несколько повозок, да трактор тянул на буксире подбитый броневичок. Дневальный глянул выше и обомлел. Множество черных, маленьких издалека самолетов выползало из-за горизонта на светлое небо. Двигались в несколько этажей. От общей массы отделялись небольшие группы, уходили в стороны, кружились над чем-то. Разрывов бомб не было видно, докатывался только приглушенный Грохот, да все чаще вздрагивала земля.
Дневальный думал, что немцы не тронут лес, пролетят дальше. Но то ли выдали многочисленные следы колес на просеке, и на поляне, то ли самолет-разведчик раньше засек, куда свернула колонна, – бомбардировщики появились как раз над скоплением машин. От общего строя отвалила девятка «юнкерсов».
– Вставай! Воздух! – бросился дневальный будить спящих, но никто и не пошевелился от его крика. Дневальный схватил за плечи Варюхина, приподнял, тряс его. Младший лейтенант с трудом отрывался от глухого сна.
– А? Куда! – спрашивал он, вставая. Пошатывался, застегивая ремень. – Что? Немцы?
– Сейчас бомбы кидать начнет…
Принялись будить вдвоем, перебегая от одного к другому. Командиру роты Варюхин выплеснул в лицо котелок воды. Тот вскочил сразу и, еще не разобрав, в чем дело, закричал хрипло:
– По машинам!
Дневальный, заслышав вой бомбы, нырнул под ближайший БТ. Варюхин и Карасев под руки тащили Яценко; богатырь-сержант еще не пришел в себя.
