– Ты это самое… Не расстраивайся. Хорошо, когда любишь. Дышится глубже. Хоть иной раз и больно, будто игла в сердце, а все равно хорошо.
– Может, мне сказать ему? – с надеждой спросила она, не глядя на Игоря.
– Сам понять должен.
– А он на войну уедет. Надолго.
– Ну, ты словами-то не говори. Глазами, улыбкой… А лучше – ничего не надо, это ведь и так всегда видно.
– Тебе видно, а ему нет. Он серьезный.
– А я, значит, так себе! – обиделся Игорь. – Ничего ты не понимаешь! Другой ходит без всяких чувств, а рожа у него от рождения хмурая. Про него говорят: ах, глубокий, ах, переживает! А у меня, может, все нутро изболело, а физиономия вот такая несолидная. Не могу я о подобных вещах вслух рассуждать. Начну говорить – стыдно; в шутку сверну – еще хуже. Ну что сделаешь, раз я такой! И отстань от меня, если я несерьезный.
Хлопнул дверью и ушел в ванну. Умывшись холодной водой, ворчал сердито: «Все хорошие… Один Булгаков никуда не годится. Ну, и беседовала бы со обоими хорошими… А то все ко мне. Несут, как в мусорный ящик. А про себя и сказать некому…»
– Игорь? – прозвучал виноватый голос за дверью.
– Отстань.
– Игорь, ты не сердишься?
Он промолчал. Злость исчезла:
– Игорь, ты извини, ладно?
– Ладно.
В нос ему попала мыльная пена. Он фыркнул.
– Ты что, смеешься? – насторожилась Неля.
– Отвяжись от меня, наконец!
Девушка громко вздохнула и умолкла.
Трудно было понять, к кому пришла Настя. Она сухо поздоровалась с Игорем, посидела с ним несколько минут, разговаривая о пустяках. Вспомнили Соню Соломонову, которой не удастся, вероятно, и в этом году поступить в институт. Мать не отпустит ее из дому в такое время.
Игоря радовало спокойствие Насти. Кажется, она уже все переболела. Хорошо, если так. И ей самой легче, и ему лучше. Только взгляд Настиных черных глаз немного смущал Игоря. Девушка смотрела на него пристально, изучающе, будто запоминая. Он даже спросил грубовато:
– Чего глядишь? Изменился, что ли?
– Я же тебя не видела в форме, – улыбнулась она.
Настя предложила съездить в Измайлово, погулять. Но Игорь отказался. Времени у него немного, а пока поедешь туда и обратно – пролетит незаметно.
– Тогда пойдем в Елоховский сквер, душно ведь в комнате.
– Это можно.
Отправились втроем. В сквере, возле памятника Бауману, были вырыты глубокие узкие щели, чтобы прятаться во время воздушных налетов. Над щелями, поверх бревен и земляной насыпи, уложены куски дерна с порыжевшей, зачахшей травой.
– Ну, наделали овощехранилищ, весь вид испортили, – недовольно произнес Булгаков.
– Тут тебе Москва, а не лес, – съязвила Неля. – Тут бомбить могут.
Игорь не ответил ей. Лень было связываться.
Сели на затененную скамейку. Неля сразу же углубилась в книгу. Игорь и Настя долго молчали. Было пустынно и тихо. Среди редких белых облаков медленно плыла лысая макушка Елоховского собора. С колокольни слетели голуби, описав спираль, опустились на дорожку. Игорь подумал, что зимой, если будет голодно, голубей изведут.
– Когда приедешь еще? – спросила Настя.
– Как отпустят.
– Увидимся?
– А стоит ли?
– Стоит, – уверенно ответила девушка.
Игорю показалось, что она добавит сейчас: «И я на тебя не сержусь…» Он даже отодвинулся немножко, боясь услышать такое признание. Все же что-то привязывало его к Насте. И лучше не возобновлять старое.
Но девушка заговорила о другом.
– Ты сообщишь, куда тебя направят после курсов. – Она не просила, а требовала. – Надеюсь, это не очень трудно?
– Нетрудно, – согласился он, чертя прутиком по земле. – Только зачем?
