я не за себя беспокоюсь. Я пережила две войны. И даже сама стреляла в мишень. Но на втором этаже живут люди. Им будет очень страшно. Их могут убить…
– А, там Соня Соломонова, – вспомнил Славка. – Я им скажу, чтобы они в подвале сидели.
Сперва Славка степенно расхаживал по всем комнатам, как и положено часовому. Потом это ему надоело. К тому же было жарко. Он снял шапку, расстегнул пальто. А винтовку, оттянувшую руку, поставил к стене около несгораемого шкафа. Телефонистка читала книгу, время от времени звонила в сельсоветы. Всех дежурных у телефонов она знала по имени, вела с ними долгие нудные разговоры о какой-то Верочке, которая перекормила ребенка сладким, и поэтому ребенок теперь весь чешется.
Славка зевал, смотрел в окно. На улице иной раз появлялись прохожие, но как назло не было ни одного знакомого парнишки и ни одной девчонки. А то хорошо было бы показаться перед ними с винтовкой. Стать возле двери, крикнуть сурово: Стой! Назад!
Потом пришла Ольга, принесла обед: кастрюлю с тушеной картошкой и соленые огурцы. На коммутатор он ее не пустил, усадил за столик, на котором лежал туго набитый подсумок. Ел неторопливо, солидно. Ольга смотрела на него с некоторым почтением, и это еще больше возвысило Славку в собственных глазах.
Было уже совсем темно, когда позвонил отец и сказал, чтобы Славка оставался ночевать на почте и дежурил попеременно с телефонисткой. А если устал, то его можно заменить другим. Но Славка ответил, что совсем не хочет спать и никуда не уйдет. Отец хитрый – решил отправить его домой, когда, может быть, только начинается самое интересное…
В этот день истребители так и не дождались появления немцев. Люди ходили в дозор, потом сушились и грелись в натопленных тюремных камерах. Пообвыкли на новом месте, каждый облюбовал себе угол поудобней. Многим приносили из дому харчи, а ближе к вечеру заботливые родственники притащили некоторым подушки.
Ночь прошла спокойно. Немного подморозило. Город без единого огонька затаился в непроглядной темноте, замер в тревожном ожидании. С юго-запада изредка доносились глухие, едва слышные удары. Казалось, что они рождаются где-то в утробе земли. Летней зарницей растеклось по горизонту зарево, исчезнувшее с рассветом.
В полдень на давно уже опустевшей дороге появилась небольшая колонна. Григорий Дмитриевич поднял людей. Заняли окопы. Меткие стрелки встали у окон тюрьмы. Но тревога оказалась ложной.
У всех истребителей за последние дни, когда проходили через город остатки вырвавшихся из окружения дивизий, толпы оборванных и утомленных красноармейцев, сложилось представление, что армия совершенно разбита и бегство сделалось всеобщим. Люди как-то не задумывались: а почему же немцы в таком случае медлят, почему не появляются в Одуеве так долго? Что им мешает? И теперь все были удивлены, когда вместо ожидаемого противника увидели вполне организованное и боеспособное советское подразделение.
Бойцы шли по четыре в ряд, выдерживая строй. И сапоги и шинели в грязи. Но ремни у всех крепко затянуты, все одеты по форме. Впереди колонны лошади везли две небольшие пушки и зарядные ящики, на которых сидели раненые. Обрадованные истребители повылезали из своих окопчиков, обступили бойцов.
Пожилой капитан пошел вместе с Григорием Дмитриевичем в контору тюрьмы. На выбритых до синевы щеках капитана – свежие порезы. Булгаков встретил командира отряда несколько настороженно, переживал за свое пестрое войско, способное вызвать усмешку. Но капитан воспринял все, как должное. Григорий Дмитриевич угостил его жареной бараниной. Командир, в свою очередь, налил в стаканы водку из фляги. После еды он разложил карту, произнес уверенно:
– Немцы будут здесь завтра.
– Не раньше?
– Нет, мы два моста у них на пути взорвали. С ремонтом провозятся. Да они и не спешат тут. Они идут к Туле по автостраде. Там танки… Есть сведения, что они уже взяли Плавск. Значит, мы тут уже наполовину в мешке. А они нас особенно не торопят. Тулу возьмут – путь перекроют.
– Возьмут? – спросил Григорий Дмитриевич.
– Все может быть. Не знаю… Но учтите, я отхожу последним, за мной никого нет. Мост через Упу мы заминируем, завод и административные здания сожжем. Советую вам уходить вместе со мной или…
– Ну, слушаю.
– Или распустить людей по домам. Я не имею полномочий распоряжаться, но… Со смертью шутить нельзя. Немцы уничтожат вас за полчаса…
– Эх-хе-хе, – вздохнул Григорий Дмитриевич. – На вашем месте я тоже бы такой совет дал. За советы партийный билет выкладывать не придется.
– Понимаю, – сказал капитан. – Желаю успеха. Дайте мне двух человек, знающих город. Они помогут саперам.
– До свиданья, – пожал Булгаков протянутую ему руку. А когда остался один, стиснула его сердце тревога, почувствовал себя очень слабым. И у других истребителей радость, вызванная приходом красноармейцев, сменилась унынием.
– Нас теперь можно сравнить с пограничниками, поскольку мы находимся впереди всех, – сказал старенький врач Яковлев.
– Первый удар прямо нам по сопатке, – согласился почтальон Мирошников.
Григория Дмитриевича встречали вопросительными взглядами: «Ну, начальник, о чем думаешь?» Ждали от него каких-то действий. И сам он понимал; надо что-то предпринять, но не знал, что именно. Вообще-то приказ райкома они выполнили. Простояли на позиции целые сутки. За это время километров на сорок успели уйти обозы, уехать эвакуированные. А с другой Стороны, было как-то совестно: готовились к бою, но не сделали по фашистам ни одного выстрела. Булгаков колебался.
Между тем Славка, которому до чертиков надоело сидеть на почте, вознамерился было сходить на часок домой. И только подпоясал он ремнем пальто, как телефонистка, повернувшись к нему, сказала удивленным шепотом:
– Немцы…
