Она назвала село. Славка схватил теплую и влажную телефонную трубку.
– Алло, алло! – слышалось в телефоне»
– Слушаю!
Где-то на другом конце провода женщина, задыхаясь от волнения, рассказывала, что происходит у нее перед глазами.
– Машины-то большие да черные. Три штуки… Федотов плетень раздавили… На тот край, к мельнице подались. Ой, товарищ, я лучше домой побегу. Там вон с горки идут пешие.
– Бегите, бегите! – крикнул Славка, которому страшно стало за женщину. – Только аппарат разбейте!
Женщина всхлипнула, запричитала скороговоркой: «Родненькие, до свиданьица! Ой, еще идут, господи спаси и помилуй! До свидания, люди добрые!..» В телефоне заскрипело, треснуло что-то, и звук пропал. Пустая, безжизненная тишина.
Старушка неуверенно, вздрагивающей рукой вытащила штепсель и воткнула его в другое гнездо. И едва соединилась с другим сельсоветом, как в трубке забубнил испуганный мужской голос: приехали немцы на подводах, ходят по избам, стреляют собак…
Славка вызвал к телефону отца.
О том, что фашисты появились в двух ближних селах, скоро узнали все истребители. К тюрьме прихромал из слободы Герасим Светлов. Капюшон дождевика глубоко надвинут, лицо, напоминающее лик старинной иконы, потемнело еще больше.
– Зачем тебя принесло? – спросил Григорий Дмитриевич.
– А чего мне там одному-то делать?
– Как одному? А взвод?
– Нету взвода, Григорь Митрич. Мужики, понимаешь, по домам разошлись, пока немец все пути-дорожки не перекрыл.
– А ты куда смотрел?
– На них и смотрел, – усмехнулся Светлов. – Чего же я с ними поделаю? Народ вольный, как хотят, так и воротят.
Григорий Дмитриевич выругался. Хмурился, делал злое лицо, а внутри, подленькая, шевельнулась радость. Вот так разойдутся все, и будет каждый за себя в ответе.
– Может, и мне домой податься? – спросил Герасим. – Ведь я инвалид по чистой.
– Умная ты голова, – хмыкнул Григорий Дмитриевич. – Разве командиров о таких делах спрашивают!
– И то верно, – согласился Светлов. Он вышел куда-то и исчез без следа.
У истребителей разом объявились старые хвори. То один, то другой просил отпустить домой на ночь, чтобы отлежаться в тепле. Григорий Дмитриевич направлял всех к врачу. Доктор Яковлев, добрая душа, у любого отыскал бы больное место. А эти его старые пациенты и впрямь были нездоровы. Яковлев тряс козлиной своей бороденкой и выписывал на бланках бюллетеней отпускные справки. А те, кому стыдно было жаловаться на болезнь, уходили домой просто так, пообещав скоро вернуться.
Незаметно растаял, рассеялся батальон. Осталось в нем три десятка человек, коммунисты да комсомольцы. Собрались все в одной комнате. Пожилой однорукий рабочий Пилюгин сказал решительно:
– Ну, товарищи, нечего нам тут ковыряться. Из немцев мы такой силой все одно кровь не достанем, а они из нас кишки выпустят. Есть предложение кончить эту петрушку. Теперь кому как совесть подскажет. Лично я – в деревню… А там, может, дальше подамся… Как, товарищ командир?
Григорий Дмитриевич не успел ответить. Молодой, крепкий парень – монтер, не взятый в армию из-за плоскостопия, крикнул раздраженно:
– Какой он командир?! Тряпка! Развалил все дело!
Григорий Дмитриевич тяжело повернулся, раздувая ноздри. Кипел яростью, не находя слов ответить обидчику.
– Выйди отсюда, щенок! – толкнул парня Пилюгин. Монтер выругался и выскочил в коридор, громко хлопнув за собой дверью.
В углу на соломе заворочался не замеченный раньше почтальон Мирошников. Он уже успел напиться водки, успел выспаться, и сейчас, разбуженный шумом, снова приложился к бутылке.
– Июды, – сказал он и икнул. – Все июды Троцкие… Всех перестрелять надо. Григорь Митрич, дай мне пять ипонских патронов…
– Вдрызг, – произнес кто-то. – Не обращайте на него внимания… Ну, товарищи, не поминайте лихом… Я на Тулу.
– Вместе, Васек! Только домой заскочим с матерью повидаться.
– Гляди, а то потом немец пятки оттопчет!
У Григория Дмитриевича защекотало в носу: тяжело было прощаться со старыми знакомыми, оставаться в ожидании неизвестного. Пилюгин хлопнул его по спине.
– Ничего, командир. Кучей нам несподручно сейчас… Люди-то, заметь, с винтовками разошлись. Сто винтовочек на руках – это не шутка.
– Ты, значит, в деревню? – спросил его Булгаков.
