следует… Свои обиды на первый план выперли, все заслонили. Ты ведь комсомолец, политинформации проводишь. Знаешь, что на белом свете творится. Половины Европы за дымом не видно. Лондон горит, Белград, Афины. В небе самолетов больше, чем птиц, на поле танк скорее, чем трактор, увидишь…
– Не у нас.
– Сегодня не у нас, а завтра? Ты знаешь, что будет завтра?
– А вы знаете?
– Да. – Коротилов ткнул в пепельницу горящую папиросу. – Разве империалисты смирятся с тем, что мы существуем? Можешь не сомневаться, попробуют нас задушить. И первыми примут бой те, кто здесь, на границе.
– По-вашему, я бегу с переднего края? – побледнел Бесстужев. – Я… Я дезертир? – с трудом выдавил он. – Так понимать вас?
– Понимай, как хочешь, – отвернулся от него Коротилов.
Оттолкнув табурет, Бесстужев шагнул к комиссару, протянул руку.
– Дайте рапорт.
– На столе.
Лейтенант схватил бумагу, долго и ожесточенно рвал ее на мелкие клочки, бросил их на пол. Сказал почти шепотом, от негодования спазмы стиснули горло:
– В старое время я вызвал бы вас на дуэль. На шесть шагов… Разрешите идти?
– Куда?
– Все равно. В роту или на гауптвахту.
Коротилов повернулся к нему, смотрел подобревшими глазами.
– На гауптвахту за такие слова стоит. И под строгий арест.
– Когда прикажете садиться?
– Остынь, горячка. – Коротилов ногой придвинул ему табурет. – Ишь ты, дуэль выдумал… Да разве мыслимо это при современном оружии? – улыбнулся он, подкручивая усы. – А на саблях смог бы, а, лейтенант?
– На чем хотите! – Голос Бесстужева все еще дрожал от обиды.
– Ну, нет. Из автомата – это бы ты смог. А на саблях тебе со старым кавалеристом не потягаться.
– Да вы не смейтесь, товарищ комиссар.
– Рассердился?
– Очень.
– И хорошо. Какой это командир, если у него гордости нет… Но и мне, лейтенант, тоже обидно. Всю жизнь Красной Армии отдал. Верю – достойная смена нам, старикам, пришла. А ты с бумажкой этой. Ведь не я, не ротный службу с тебя требуют – народ тебя на передний край послал.
– Товарищ комиссар, хватит об этом. Больше не повторится.
– Ладно… Закурим давай.
Папироса успокоила Юрия. Перестали вздрагивать руки. Только уши горели еще от пережитого волнения.
– Разрешите мне, товарищ комиссар, сказать кое-что. Может, мои слова глупыми покажутся, так хоть сам себя успокою.
– Слушаю.
– Знаете, моя жена в городе живет…
– Жена? – спросил Коротилов.
– Да, жена, – твердо ответил Бесстужев.
– Хорошо, – кивнул комиссар, и Юрий понял, что этот вопрос решен теперь раз и навсегда.
– Так вот, Полина живет на частной квартире. Ходит в магазины, на рынок. Мы с вами люди официальные, нам не все окажут. А при ней местные жители не стесняются. У многих местных на той стороне Буга родня осталась, так они умудряются со своими связь поддерживать.
– Ну-ну, – заинтересовался Коротилов.
– Говорят люди: германа на том берегу богато стало. Поверить им, так немцы большое количество техники за Бугом сосредоточили. И орудия, и танки. Извините, товарищ комиссар, – бабьи сплетни передаю, но что-то много сплетен этих…
– Извинять нечего, правильно сказал. Я и сам кое-что знаю.
– А у нас пушки без боеприпасов. Автоматы на складе. Просил хоть один для занятий – не дают. Распоряжения нет.
– Ладно, лейтенант, это я учту. – Комиссар хмурил седые брови. – Будут еще новости – приходи…
Поднявшись по крутым ступенькам наверх, Бесстужев вздохнул, привычным движением поправил портупею. Сырой воздух приятно холодил горящие щеки. На душе было легко. «Так, наверно, раньше с исповеди уходили», – улыбнулся он.
