необходимые меры, и тогда фактор внезапности будет потерян.
14 июня Гудериана вызвали в Берлин, в ставку Гитлера. Здесь собрались все командующие группами армий, армиями и танковыми группами. В обширной, но довольно мрачной приемной с узкими окнами толпились фельдмаршалы и генералы, сдержанно переговаривались. Явились в парадных мундирах, со всеми наградами. На лицах – торжественная серьезность.
Гудериан и командир 3-й танковой группы Гот, небольшого роста, худощавый генерал-полковник с крупным висячим носом, остановились недалеко от двери. Гейнц ценил опыт и солдатскую прямоту коллеги, но по натуре они были совершенно различными людьми, их давнее знакомство так и не переросло в дружбу. Импульсивный, порывистый Гот любил повеселиться, охотно присутствовал на кутежах молодых офицеров. Это отталкивало от него сдержанного, сухого Гудериана, рассуждавшего логично и трезво. Гот считался вторым после Гудериана специалистом массированного использования танков, и Гейнц в глубине души опасался, как бы коллега не подсидел его, не захватил себе пальму первенства.
– Это анекдотический случай, – негромко и возбужденно говорил Гот, пожимая плечами с толстыми витыми погонами. – Вы же знаете про военную комиссию русских?
– Слышал от третьих лиц, – с некоторой обидой ответил Гейнц, сжимая тонкие губы маленького рта. – Подробной информации не получал.
Гот не обратил внимания на его слова, привык, к тому, что у Гудериана всегда недовольное выражение лица.
– Фюрер распорядился показать русским все: танковые училища, заводы. Это был смелый шаг, просто гениальный шаг!
– Не лишенный риска, – возразил Гудериан.
– Отчасти, но дело не в этом. Русские осматривали новый Т-IV и не хотели верить, что это есть наш самый тяжелый танк. Они были удивлены, они обиделись и заявили, что, вопреки приказу фюрера, мы скрываем от них новейшие конструкции. Настойчивость их была так велика, а удивление столь очевидно, что это породило у наших офицеров подозрение. Вероятно, у русских есть более тяжелые и более совершенные танки.
– «Кристи русский» уступает нашим Т-IV.
– В этом все дело… Во всяком случае соображения офицеров, сопровождавших комиссию, доложены фюреру.
– И это дало результаты?
– Мне неизвестно. Но если у русских и есть новые танки, то части еще не снабжены ими. И вряд ли им удастся сделать это.
Гудериан кивнул, посмотрел в окно. На безлюдной асфальтированной площади шеренгами стояли однообразно подстриженные деревья. Два солдата в черных мундирах «СС», с винтовками за спиной, шагали по аллее.
Гот тронул его за рукав, Гудериан обернулся. По залу, мелко переставляя длинные ноги в узких брюках, шел командующий 4-й армией фельдмаршал фон Клюге. Он слегка кивнул головой, здороваясь с ними. Генералы ответили тем же. Глядя на узкую спину фельдмаршала, Гот заметил:
– Самый неприятный начальник из всех мне известных. Всегда вмешивается в чужие дела, будто умнее его нет никого.
– Увы, мне временно придется подчиняться ему.
– Не завидую. Этот придира будет навязывать вам свою волю. Впрочем, – улыбнулся Гот, – вы освободитесь от его опеки очень скоро.
– Да, после форсирования Буга я с удовольствием верну ему пехоту, получив взамен свободу действий.
– И оперативный простор.
– По крайней мере до Минска.
– Там мы с вами встретимся в следующий раз. – Гот посмотрел на часы, достал сигару. – Еще успею выкурить, – сказал он.
Минут через пять собравшихся пригласили в светлый зал с колоннами. Фельдмаршалы и генералы заняли места возле длинного стола. Под тяжестью тел заскрипели старинные кресла.
Гитлера слушали с большим вниманием. Все ждали чего-то очень важного, еще неизвестного.
– Сейчас я не моту разгромить Англию, – разносился под сводами зала резкий голос фюрера. – Чтобы прийти к миру, я должен добиться победоносного окончания войны на материке. Чтобы создать себе неуязвимое положение в Европе, я должен разбить Россию.
Глядя на серое, аскетическое лицо Гитлера, на его жидкую челку волос, наискось падающую на лоб, Гудериан в который раз думал о том, как мог этот человек, вышедший из самых низов, забрать в свои руки огромную власть. Он хочет стать хозяином мира и, пожалуй, сделает это. Фюрер умеет убеждать людей в своей правоте. А тех, кто не согласен с ним, без жалости убирает с дороги. Он не связал условностями, традициями, передающимися из поколения в поколение в благородных семьях. Ему плевать на заверения и договоры. Он обыватель и по рождению, и по своим убеждениям, его хорошо понимают обыватели, а их много в стране. И если учесть, что за его спиной стоят промышленные воротилы…
– Когда я в тысяча девятьсот девятнадцатом году решил стать политическим деятелем, – вонзался в мозг голос фюрера, – я сразу бросил свой взгляд на Восток. Только там мы сможем приобрести жизненное пространство, необходимое немецкому народу. Уже тогда я считал, что заселение немцами территории Восточной Европы, вплоть до Урала, вольет в жилы нашего народа новые силы…
«Интересно, он и тогда был вегетарианцем?» – подумал Гудериан, глядя на подергивающуюся щеку Гитлера. Гейнц видел фюрера довольно часто, разговаривал с ним, но Гитлер оставался непонятным для него человеком. У фюрера не было друзей, не было ребенка, не было любимой женщины, если не считать шлюхи, взятой им из постели своего фотографа. Гитлер не пил, не курил. Он ни с кем не делился сокровенными думами, никто не знал, что предпримет он в ближайшее время. Замкнутый человек, он жил лишь своими идеями, работал, как фанатик, с утра до глубокой ночи, принимал очень горячие ванны, чтобы
