Собрание

ГРОБ ГОСПОДЕНЬ

П.Р.

Рыцарь, засыпая на пути,
Полусидя под деревом,
Видит на латах своих
Город,
Затемненный крылом подступающих снов
И сарацинским плененьем.

Муха ползет в уголке
Его запекшихся уст.
Умрет он за гроб Господень,
Который пуст.

Это и хорошо,
В этом-то наше спасенье,
Вот он — свежий шов —
Земли и неба стяженье.

Я, засыпая, вижу
Рыцаря, а за ним —
Темный, вскипающий, круглый,
Зубчатый Ерусалим.

Да, добраться бы, долететь,
Доползти к той светлой пещере
И, все сердце собрав свое в вере,
На мгновенье (долгое) умереть.

Уснуть — и снится мне спящей,
Со свечой — в сердце горящей,
В охающей, предстоящей
Тьме —
Рыцарь, внутри лежащий,
Как слово дрожит во мне.
Собирается жизни гроза,
Давит смерть, иссыхая, парит.
Мертвые открывают глаза —
О зажмурься! Воскресенье ударит!

В МОНАСТЫРЕ БЛИЗ АЛБАНСКОЙ ГРАНИЦЫ

Енисе Успенски

Я подняла глаза, увидела изнемогающую Венеру,
Сочащую любовь в пространство,
Над снеговой горою мглистой,
Албанию укрывшей грузно,
Над ней рассвет уже дрожал
Внутренней коркой арбузной.
Там — тьма, Албания,
Здесь — православный монастырь,
Где розы, нежась, увядая,
Склоняются себе на грудь.

Хотя охота — ox! — мне спать,
Но колокола звон негромкий
Льдяными четками внутри,
И через сад иду в потемках
Чудесной среди роз дорогой.
Скользят монашки каждый день и час
В пещеру ледяную Бога,
Между камней развалин древних,
Вдоль одинокой колокольни,
Меж роз, белеющих чуть в алость.
Такая чистота и жалость,
О розы, раните вы больно!
В живом пронзающем морозе
И я колени преклоняла,
Молясь пречистой вышней Розе
Об увядающих и малых.

Благодаря, что век не скончился мой прежде,
Чем глаз породил эту гору,
Выдох — утреннее мерцанье,
Тайный страх — мусульман за стеной,
А внутренний жар грудной —
Храма мороз блаженный.