Воины роптали. Но железная дисциплина, которую поддерживал ведущий это крыло батыр Джурмагун, помогла избежать серьезных волнений.

Теперь уже не только полководцам Бату-хана, но и обычным юз-баши вроде Аваджи, было понятно, что не удастся с наскока покорить урусов, лишь пригрозив им истреблением.

Случались на пути монголов города, откуда навстречу им выходили с хлебом-солью, но таких было мало. Остальные бились до последнего воина.

Напрасно молодой чингизид Батый, как звали его урусы — а исполнилось ему всего девятнадцать лет, — по совету полководцев приказывал вырезать в непокорных городах всех от мала до велика. Страшная весть о беспощадности нехристей летела впереди их огромного войска, урусы содрогались от ужаса, но продолжали сопротивляться не на живот, а на смерть.

Этой поздней осенью монголы возвращались обратно. Они не захотели идти в глубь северного урусского края с его непроходимыми лесами и топкими болотами.

Багатур Джурмагун хотел к зиме привести свое войско назад в Мунганскую степь — привычную «кормушку» монголов, но, похоже, его планам не суждено было исполниться.

Монголо-татарское войско вязло на тяжелых размякших дорогах и теряло дни, недели на преодоление глупого сопротивления урусов.

Так думал Аваджи. Как воин он понимал непокорных, но и жалел их, потому что знал, как много урусских городов погибло от того, что князья то один, то другой — думали не о народе, а о себе, мечтая или поиметь выгоду от того, что терял силу сосед, или помня о каких-то там своих обидах. Получалось, что урусы бились не все вместе, а как бы каждый за себя. Потому монголы и побивали их числом. Не объединившись, урусы не могли стать для них серьезной силой.

Наконец, похоже, влага в небесных сосудах иссякла. Северный ветер собирал обрывки туч, точно овец, в огромные стада и гнал их прочь, к югу. Следом за ним шел мороз.

Теперь по утрам, для того чтобы напиться, монголам приходилось в сосудах с водой разбивать все более толстую корку льда.

Вскоре войско вышло на равнину, и теперь перед ним открылся город. Судя по всему, он был не очень большой, но хорошо укрепленный.

Как было и принято у монголов, Джурмагун отправил к городу своих посланников, требуя от сидевшего здесь князя десятую часть того, что было в городе: 'в людях, в лошадях и во всяком…'

Князя не смутила ни численность монгольского войска, ни малость, по сравнению с ворогом, его дружины. Ответил он послам просто:

— Когда нас в живых не будет, придете и возьмете!

Для Аваджи, как и для остальных монгольских багатуров, название города — Лебедянь — ничего не значило. Он даже не догадывался, что его жена родом отсюда.

Аваджи пытался уверить себя, что если о прошлом не говорить, то его и легче забыть. Его жена живет с детьми в степном ортоне… А если нет?

'Вдруг Тури-хан попытается сделать Ану своей наложницей? — мучительно размышлял он — Покорится она ему? Нет!.. А тогда хан позовет Бучека…'

Аваджи с ужасом вспомнил женские крики, мольбы о помощи, порой доносившиеся из ханской юрты. Случалось, рабы выносили оттуда завернутые в дерюгу мертвые тела…

Ведь и Ана может умереть! Что же тогда станет с детьми? Эти мысли, вспыхнув у него в мозгу, высветили самые укромные уголки, куда он прятал свои сомнения. Если погибнут его жена и дети, то их убийцей станет не кто иной, как сам Аваджи!

Монголо-татарское войско стояло у стен Лебедяни. Три самых опытных багатура Джурмагуна, держась поодаль, чтобы не быть пораженными урусской стрелой, объезжали на лошадях город, пытаясь высмотреть в его обороне слабое место.

Город к обороне подготовился как следует: глубокий ров, опоясывающий его стены, был заполнен водой. Сами стены — на редкость высокие и гладкие выглядели неприступными.

Из-за распутицы пороки — стенобитные машины — далеко отстали от конницы, и без них нечего было и думать приступать к штурму города. Кроме того, поблизости не было леса — он виднелся далеко на горизонте, — а без деревьев, которыми можно было бы завалить ров, не удастся подогнать к стенам и пороки.

Полководцы удалились на совет в юрту главного, Джурмагуна — рабы только что собрали её на сухом пригорке; с него было удобно наблюдать за непокорным городом. По кольцу, вокруг юрты Джурмагуна, стали расти юрты его тысяцких и некоторых сотников.

Аваджи к числу приближенных Джурмагуна не относился. Юрты у него теперь не было, так что юз- баши ночевал со своими нукерами где придется. Если было под рукой сено — стелили его на землю, не было — укладывались на войлочной подстилке, которую возили притороченной к седлу.

Нескольких нукеров Аваджи послал на разведку в поисках ближайшего селения, чтобы найти место для ночлега. Причем он единственный послал людей в сторону леса, рассудив, что на его опушке может найтись изба-другая…

Он угадал. За одним из небольших холмов, не видное с дороги, его воины обнаружили небольшое селение.

Разведчики, хоронясь, понаблюдали за селом. Урусы сновали по нему туда-сюда, не подозревая о надвигающейся опасности. Из труб вился дымок, далеко окрест пахло свежим хлебом.

Теперь сотня могла разместиться в тепле и сухости, которых джигиты давно не видели, и как следует отдохнуть. Сообщили своему тысяцкому, где собираются ночевать, и поехали. Открыто, ничего не боясь. Да и кто мог им противостоять в каком-то заброшенном местечке с двумя-тремя десятками домов!

Селение встретило их тишиной. Дымов из труб, о которых говорили разведчики, больше не было видно. Не раздавалось ни звука.

— Испугались! — удовлетворенно хмыкнул один из десяцких. — Сидят в домах, дрожат, как мыши. Дрожите, дрожите, мы идем!

— Тимур! Мухаммед! Рашид! — распорядился Аваджи. — Идете со мной в этот дом. Остальные — по другим домам!

И он со своими нукерами — лучшими десяцкими — поднялся по широким ступеням в большой, как видно, господский дом.

Глава сороковая. И дома тревожно

— Любомир! — медленно проговорила Анастасия, с изумлением рассматривая стройную, гибкую фигуру брата. — Неужели это ты?

— Нет, это не я! — смеясь, ответил Любомир, счастливо улыбаясь: получилось так, как он и не мечтал. Первой его новый облик увидела именно любимая сестра, которая все-таки нашлась, несмотря на утверждения некоторых неверующих, будто она сгинула в плену. — Настасьюшка! Как я рад, что ты жива! А что это рядом с тобой за басурман такой?

Он осторожно обнял сестру, чтобы не потревожить спящую у неё на руках малышку, и ревниво отметил её нерусские черты. Иное дело, этот белоголовый зеленоглазый чертенок. Только глаза Настюшкины, а так — вылитый Всеволод! Он подхватил мальчика на руки.

— Как же звать-то тебя, племяш?

— Владимиром, — улыбнулась Анастасия.

— Володька возгордится, — кивнул Любомир. Их малоразговорчивый старший брат любил Анастасию ничуть не меньше других, хотя и никогда не говорил сестре об этом. — Это хорошо, что ты мальчонку так назвала.

Между тем ребенок сбросил с головы сделанную матерью чалму. Анастасия подняла её, отряхнула и хотела снова надеть.

— Ишь, неслух, даром, что ли, я для тебя покрывало порвала!

— Правильно, Володюшка, — погладил его по головке Любомир. — Не нужны нам шапки, какие

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×