Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

— Что тебе, жить надоело? — заругалась Цзиньлянь. — Кто платит, тот и товар по душе выбирает. Кому что нравится. И не тебе разбирать!

Ли Пинъэр достала из узелка слиток серебра и подала Цзинцзи.

— Отсюда и за матушку Пятую возьмешь, — сказала она.

Цзиньлянь покачала головой.

— Нет, нет, я сама дам, — сказала она.

— Да не все ли равно, сестрица? — говорила Пинъэр. — Зятюшка заодно покупать будет.

— Этого слитка на все ваши платки хватит и еще останется, — сказал Цзинцзи и прикинул серебро на безмене.

Потянуло лян и девять цяней.

— А останется, жене купишь, — сказала Пинъэр.

Падчерица поблагодарила ее поклоном.

— Раз матушка Шестая и тебе покупает, — обратилась к падчерице Цзиньлянь, — вытаскивай свои три цяня. И давайте-ка с мужем тяните жребий: кому угощать, посмотрим. А не хватит денег, матушку Шестую попросите добавить немножко. Завтра, как батюшка уйдет, купите утку, белого вина — и попируем.

— Давай серебро, раз матушка велит, — сказал жене Цзинцзи.

Она протянула серебро Цзиньлянь, а та передала его Пинъэр. Достали карты, и муж с женой начали игру. Цзиньлянь подсказывала падчерице, и та выиграла у мужа три партии.

Послышался стук в дверь. Прибыл Симэнь. Цзиньлянь и Пинъэр поспешили к себе, а Цзинцзи вышел навстречу хозяину.

— Сюй Четвертый обещал послезавтра вернуть двести пятьдесят лянов, — докладывал Цзинцзи, — а остальные в следующем месяце.

Симэнь был пьян и, выругавшись, направился к Цзиньлянь.

Да,

Если любимого ждешь всей душой,
Все пересуды — шум ветра пустой.

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.

Глава пятьдесят вторая

Ин Боцзюэ в гроте подсмеивается над юной красоткой. Пань Цзиньлянь рассматривает в саду грибы

Во дворе цветущем яблони
дождевую впитали влагу;
Над тропой в тишине и безветрии
пестроцветные бабочки вьются;
Всюду, всюду гвоздики пышные,
прочь от них не ступить ни шагу;
Временами томные шелесты
Задремавших ив раздаются.
Вот напиток из свежих персиков —
ароматен и розоват он.
Как ни холодно травам в утренник,
а растут зеленей да гуще.
Возвращаются в гнезда ласточки,
и покой за пологом спрятан.
Козодой заплачет так жалобно,
и тоска весенняя пуще!..

Итак, Симэнь Цин пировал у Ся Лунси, когда от цензора Суна принесли подарки. Это польстило Симэню, а Ся Лунси проникся к сослуживцу еще большим уважением. Он запер дверь и неустанно потчевал гостя вплоть до второй ночной стражи.

Цзиньлянь давно сняла головные украшения и распустила напомаженные волосы, а Чуньмэй наказала стелить чистую постель и прохладную циновку. После омовения ароматной водой Цзиньлянь стала поджидать мужа. Он вернулся навеселе. Пока она помогала ему раздеться, Чуньмэй заваривала чай.

Симэнь лег. Рядом с ним на краю кровати сидела, склонив голову, обнаженная Цзиньлянь. Его взор привлекли ее белые пышные бедра, забинтованные ножки размером всего в три вершка, не больше, обутые в ярко-красные ночные туфельки без каблуков. У Симэня вспыхнуло желание; черенок, вздыбившись, радостно подскочил.

— Давай узелок! — сказал Симэнь.

Цзиньлянь достала из-под постели заветный узелок и протянула ему. Приладив пару подпруг, Симэнь заключил Цзиньлянь в свои объятия.

— Дорогая! — шептал он. — Дашь мне сегодня поиграть с цветком с заднего дворика, а?

— Вот бесстыдник! — поглядев на него, заругалась Цзиньлянь. — Что тебе, или Шутуна мало? Ступай с ним играй!

— Брось, болтушка! — засмеялся Симэнь. — Зачем мне Шутун, если ты позволишь? Знаешь, как мне это по душе! Только доберусь до цветка, и брошу, а?

Цзиньлянь некоторое время препиралась.

— С тобой не справишься, — сказала она наконец. — Только кольцо сними сперва, потом попробуй.

Симэнь снял серное кольцо, а серебряную подпругу оставил у корня. [761] Он велел жене стать на кровати на четвереньки и повыше задрать зад, а сам слюной смочил черепашью головку и принялся туда-сюда толкать увлажненную маковку. Черепашья головка бодро топорщилась, так что через немалое время удалось погрузить лишь самый кончик. Лежавшая внизу Цзиньлянь, хмуря брови, сдерживалась и, закусив платок, терпела.

— Потише, дорогой! — восклицала она. — Это ведь совсем не то, что прежде. У меня все нутро обжигает. Больно!

— Душа моя! — говорил он. — Что, сплоховала? Ладно, я тебе куплю шелковое платье с узорами.

— Платье у меня есть, — говорила она. — Я на Ли Гуйцзе пеструю шелковую юбку видела, с бахромой и пухом. Очень красиво! В городе, говорит, купила. Все носят, а у меня нет. Не знаю, сколько стоит. Купи мне такую, а?

— Не волнуйся! — уговаривал ее Симэнь. — Завтра же куплю.

Говоря это, находившийся сверху Симэнь усиленно вправлял и выдергивал и беспокоился только о том, чтобы засадить до упора, а потому, слегка вынимая, опять устремлялся вглубь, и так без конца. Повернув к нему голову и глядя поплывшим взором, жена закричала:

— Дорогой, ты слишком сильно давишь, мне нестерпимо больно. Как тебе пришло в голову такое? Умоляю тебя, что бы ни было, кончай скорее.

Однако Симэнь не слушал, а, держа ее за ноги, продолжал вставлять и вынимать. При этом он гаркнул: