Да,
Тому свидетельством романс на мотив «Срываю ветку корицы»:
Хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.
Глава пятьдесят третья
Так вот, посуетилась У Юэнян с Ли Цзяоэр, Гуйцзе, Мэн Юйлоу, Ли Пинъэр, Сунь Сюээ, Пань Цзиньлянь и падчерицей и, как разбитая, легла у себя в спальне. Она проснулась, когда уже начали отбивать ночные стражи, и решила послать Сяоюй к Ли Пинъэр.
— Иди узнай, успокоился ли Гуаньгэ, — наказывала она. — Пусть кормилица как следует за ним смотрит и уложит спать. Надо, чтобы ребенок успокоился и не плакал. Скажи кормилице, пусть на кровати и поужинает. А то опять оставит его одного.
— От моего имени поблагодари матушку, — говорила горничной Пинъэр. — Скажи, только успокоился. То плакал, а то дрожал. Вот только что у кормилицы на руках уснул. А лобик горячий. Жуи и пошевельнуться боится. Потом я у нее возьму, дам ей поужинать и во двор сходить.
Сяоюй доложила хозяйке.
— Сами они плохо смотрят, — отозвалась Юэнян. — Как это так! Уйти, а ребенка под деревом оставить. Сперва дали напугать, а теперь спохватились. Доведут они ребенка!
Юэнян умылась и легла спать, а наутро первым делом послала опять Сяоюй справиться о Гуаньгэ.
— Спроси, спал ли он ночью. Скажи, матушка, мол, позавтракает и сама придет.
— Воду скорее неси! — торопила Пинъэр горничную Инчунь. — Мне умыться надо, а то сейчас матушка Старшая придет.
Инчунь бросилась за водой, а Пинъэр тем временем кое-как причесалась и продолжала торопить горничную.
— Чай поставила? — спрашивала Пинъэр. — Зажги в комнате «аромат успокоения».
— Матушка Старшая прибыли, — неожиданно доложила Сяоюй.
Пинъэр стремглав бросилась ей навстречу.
Юэнян направилась прямо к постели кормилицы.
— Пугливый ты мой крикунчик! — гладя по головке ребенка, приговаривала Юэнян. — Ты уж маму-то свою родную не пугай!
Гуаньгэ вдруг опять залился навзрыд. Юэнян поиграла с ним, и он успокоился.
— Ведь у меня своих детей нет, — обратилась Юэнян к кормилице Жуи. — Он — все наше потомство. Смотри, береги его! Как зеницу ока береги!
— Как же не смотреть, матушка! — воскликнула Жуи. — Смотрю в оба.
— Прошу вас, матушка! — пригласила хозяйку Пинъэр. — Присаживайтесь, выпейте чайку!
Юэнян села.
— Сестрица! — обратилась она к Пинъэр. — Погляди, у тебя и прическа сбилась.
— Это все он, горе мое! — поясняла Пинъэр. — Причесаться как следует не даст. Вот и ходишь людям насмех. А с вашим приходом, матушка, я и совсем забегалась. Пучок кое-как заколола. Уж не осудите, прошу вас.
— Полюбуйтесь, какая несчастная! — шутила Юэнян. — Свою же кровь и плоть горем называет. А я бы такое горе только и лелеяла, да нету.
— Да это я к слову, — говорила Пинъэр. — Если б его не терзали все эти недуги… А то ведь двух дней спокойно не поживешь. То тогда на кладбище барабана испугался, то вот тут цирюльник напугал, теперь кот… У других посмотришь, дети так и растут, а этот что былинка. Того и гляди сломится.
Юэнян пошла. Пинъэр последовала было за ней.
— Не провожай, не надо! — остановила ее Юэнян. — Ступай за сыном лучше смотри.
Пинъэр вернулась к себе, а Юэнян вдруг заслышала за стенкой разговор. Она украдкой встала и стала прислушиваться, потом заглянула в щелку. У перил стояли Цзиньлянь и Юйлоу.
— До чего ж старшая сестра свое достоинство роняет, — услышала Юэнян приглушенный брюзгливый голос. — У самой нет сына, так к чужому бегает. И к чему, спрашивается, угождает, к чему подлизывается, в дружбу втирается? У каждой, по-моему, своя судьба, и незачем заигрывать. Сын вырастет — все равно одну мать свою родную почитать будет, а не тебя ж.
Мимо них промелькнула Инчунь. Они сразу же отпрянули от перил и сделали вид, будто кормят кота, а потом направились в дальние покои.
Не услышь их разговора Юэнян, все бы шло своим чередом, а тут гнев подступил ей к самому горлу,
