местности не уступал великолепию вымощенного золотом парка Вспомоществователя сирым.[875] Ступени обители были выложены из белого нефрита, высокие беседки касались небес. Божественное благоухание сандала достигало девяти заоблачных сфер. Кругом ярусами высились постройки. До тысячи иноков вмещалось в главный храм, а по сторонам от него вздымались другие монастырские постройки, галереи, коридоры, и всюду царили блеск и чистота. Словом, настоящие небесные чертоги. Когда-то здесь били в гонги и колокола. “Сюда простерлось царство Буддово, вселенной центр”, — все восклицали. Обитали в храме благочестивые монахи, и был он раем на грешной земле. Но шли годы, менялись порядки, и невежественные монахи, поправ устав, предались пьянству и мотовству. Из-за праздности и лени, их обуявшей, они совсем перестали убирать храм, и воцарилась в нем унылая тишина. Не приходили сюда больше желавшие посвятить себя служению Будде и верующие, и стоит он заброшенный и жалкий. Редкий гость заглядывает теперь в обитель, подрываемую прожорливыми змеями и крысами. Гуляет ветер, льют дожди, и одна за другою приходят в ветхость постройки, рушатся стены. А восстанавливать их никто и не помышляет. И так день за днем, из года в год. Нужно подогреть вина или вскипятить чаю — жгут ярко-красные рамы и полки, выйдет соль иль рис — выменивают на балки и перила. Ветер облупил позолоту с архатов, дождь в прах обратил статуи будд. Увы! Где некогда сверкало золото с бирюзою, там ныне поросший терновником с бурьяном пустырь. Да, все на свете цветет, а потом увядает. Однако кончается упадок, и на смену ему вновь приходит расцвет. На счастье, появился в обители почтенный настоятель Даоцзянь. Сей инок не мог безмятежно взирать, как рушится обитель Будды, и дал великий обет: бить челом всякому и, вызывая сострадание, вымаливать пожертвования, возбуждая благородные порывы души, просить хоть балку, колонну или стропила. Всякий, кто в усердии своем отдаст как сумму крупную, так и самую скромную, будет занесен в свиток благодетелей и, охраняемый всемогущим и чудотворным Буддою, насладится вечным счастьем и долгоденствием. Процветание рода продлится века и десятки веков. Уповая на всевидящее око хранителя монастыря, отец, сыновья его и внуки, сменяя друг друга, добьются высоких служебных постов и званий, прославят род, приумножат потомство и сделают его обладателем гор золота и серебра. Чего только ни пожелают они, все у них сбудется. Пусть раскроется щедрая натура у каждого, кто прочитает сие обращение.
С глубоким почтением и пр.»
Прочитав обращение, Симэнь сложил бумагу и завернул ее в парчовый платок, который вложил в папку и, завязав ее парчовыми тесемками, благоговейно положил на стол.
— Откровенно говоря, — сложив руки, обратился он к настоятелю, — хоть я и не считал себя человеком знатным, мое состояние составляет десятки тысяч. У меня военный пост и широкие связи. Правда, меня сильно беспокоило то, что в моем возрасте при шести женах в доме у меня не было наследника. Я обрекался сделать доброе дело, и вот в прошлом году шестая жена подарила мне сына. Теперь я счастлив вполне. В прошлый раз на проводах друзей я обратил внимание на разрушение храма и выразил желание пожертвовать на его восстановление. Симэнь Цин от своих слов не отказывается. Очень рад вашему визиту, отец настоятель.
Симэнь взял кисть и заколебался в нерешительности.
— Брат, раз у тебя есть усердие, — заговорил Боцзюэ, — возьми уж все расходы на себя, а? Ведь ради сына добро творишь. А при твоем достатке это не так уж много.
— Что ты, разве мне под силу? — держа кисть, рассмеялся Симэнь.
— Ну, в крайнем случае тысячу, — подбивал Боцзюэ.
Симэнь опять засмеялся.
— Нет, столько я не могу, — говорил он.
— Почтеннейший вы мой благодетель! — обратился к Симэню настоятель. — Мы, служители Будды, никогда не настаиваем. Таков уж наш устав. Все зависит от вашего усердия. Мы никого не принуждаем. Сколько можете, столько и дайте. Только я попросил бы вас, милостивый благодетель, ознакомить с обращением ваших родственников и друзей.
— Мудрость глаголет вашими устами, отец наставник! — воскликнул Симэнь. — Непременно ознакомлю, а сам жертвую пятьсот лянов.
Симэнь проставил сумму, и Даоцзянь благодарил его сложенными на груди руками.
— Все здешние придворные смотрители, правители области и уезда — мои друзья, — объяснял Симэнь. — Я их познакомлю с обращением и попрошу проявить усердие. Кто три или две сотни пожертвует, самое малое — сотню или полсотни. Так и соберутся нужные средства.
Симэнь устроил настоятелю постную трапезу и проводил его до ворот.
Да,
Проводив настоятеля, Симэнь вернулся в залу и сел рядом с Боцзюэ.
— А я ведь как раз хотел за тобой, брат, послать, — начал Симэнь. — Кстати пришел. После приезда из столицы родные и друзья меня на пиры приглашали. Теперь я решил угощение устроить. Только собирался тебя задержать, а тут настоятель помешал.
— Вот это настоятель! — воскликнул Боцзюэ. — Глубокой веры человек! От его слов и меня душевный порыв охватил. Я-то с тобой вместе в благодетели попал.
— Это каким же образом? — удивился Симэнь. — Ты ведь ни гроша не выложил.
— Ишь ты какой! — засмеялся Боцзюэ. — А кто тебя подбивал на пожертвование? Не я ли?! Я, стало быть, и есть истинный благодетель. Ты, брат, должно быть, в буддийские каноны не заглядывал. А там сказано: первейшей важности благодеяние суть обет духовный, потом уж соблюдение заповедей и, наконец, денежное пожертвование. Я ж тебя уговорил, я вдохновил, выходит я духовный обет исполнил.
— Языком ты болтать мастак, вот что выходит, — засмеялся Симэнь.
Оба, ударив по столу, расхохотались.
— Я, брат, гостей обожду, — заметил Боцзюэ, — а если у тебя дела какие есть, обращайся к жене своей.
Симэнь оставил Боцзюэ и пошел в дальние покои. Тем временем Цзиньлянь, не зная, на ком бы сорвать зло, поворчала, поворчала и, сама того не замечая, оказалась во власти демона сна. Она несколько раз чихнула, пошла к себе в комнату и, едва добравшись до инкрустированной слоновой костью кровати, тотчас же заснула. Пинъэр с кормилицей и служанками, образовав круг, развлекали плакавшего Гуаньгэ. Юэнян и Сюээ готовили яства. К ним подошел Симэнь и рассказал, как открыл лист пожертвований на монастырь и какие на сей счет шутки отмачивал Боцзюэ. Женщины громко расхохотались. Только Юэнян, порядочная и скромная, воздержалась от смеха и, ограничившись скупыми замечаниями, сразу урезонила
