зубочистки из слоновой кости, а в другом — позолоченная коробочка.
— Тут ароматный чай? — спросила Айюэ и открыла коробочку.
— Нет, здесь средство, которое я принимаю для подкрепления, — сказал Симэнь. — А чай я храню в бумажном пакетике.
Он достал из рукава пакетик плиточного ароматного чаю с цветами корицы и протянул Айюэ. Она ему не поверила и засунула руку к нему в рукав, откуда извлекла лиловый газовый платок. В нем была завернута пара оправленных в золото зубочисток, Айюэ стала рассматривать приглянувшийся ей платок.
— Я такие же видела у Ли Гуйцзе и у Иньэр, — сказала она. — Оказывается, это ты им подарил.
— А кто еще, как не я?! — отвечал Симэнь. — Мне их из Янчжоу на корабле привезли. Если тебе нравится — возьми. Потом и твоей сестре принесу.
Он подсыпал в вино снадобья из позолоченной коробочки и осушил чарку, потом заключил Айюэ в объятья, и они стали пить вино из уст в уста. Симэнь играл ее упругими персями, полными, округлыми и мягкими, как клубок конопляных волос, и одновременно расстегивал ее кофту, чтобы насладиться зрелищем их сверкающей нефритовой белизны. От этого у него вспыхнуло желание. Его штуковина, находившаяся ниже пояса, вдруг оживилась, и он, распустив пояс, понудил Айюэ мять ее. Это мужское естество было столь больших размеров, что красавица ужаснулась и обвила руками шею Симэня.
— Дорогой мой, — говорила она, — мы первый раз встречаемся. Пожалей меня. Умерь вполовину страсть, а то погубишь меня. Это у тебя, наверно, от снадобья. От рожденья такого не бывает. Разве от природы он может быть таким стремительным, таким багровым и бесстыдным?!
— Девочка моя, — с улыбкой ответил Симэнь, — не попробуешь ли ты его на вкус?
— Зачем спешить? — отвечала Айюэ. — Это только наша первая встреча. Как я могу брать его в рот, когда мы еще не знаем друг друга? У нас впереди еще столько встреч, сколько листьев на дереве. Будет время и на флейте поиграть.
Симэнь хотел было приступить к делу, но его перебила Айюэ.
— Налить вина? — спросила она.
— Нет, не хочу, — отвечал он. — Давай ложиться.
Айюэ кликнула служанку. Та убрала стол и помогла Симэню разуться. Сама же Айюэ удалилась в дальнюю комнату переодеться и омыть свои нефритовые врата. Симэнь наградил служанку серебром и лег. Служанка воскурила благовония. Наконец вошла Айюэ.
— Может выпьешь чаю? — спросила она гостя.
— Не хочу я чаю, — ответил Симэнь.
Айюэ заперла дверь, опустила шелковый полог, разделась и, подложив на постель подушку, легла, чтобы предаться утехам пурпуровых уток-мандаринок. Тело ее было мягким, а заветное место таким белым, безволосым, что напоминало крупитчатую пышку и вызывало прилив любви и нежности. Дабы черпать его полными горстями, Симэнь обнял девушку за талию. Она была поистине живою яшмой, тончайшим ароматом во плоти — тем, чего не приобретешь и за тысячу цзиней золота.
Симэнь взял две белоснежные, как серебро, ноги и положил их себе на бедра. Его штуковина, поддерживаемая подпругой, устремилась прямо в центр цветка, но головка была слишком большой. Долго возился Симэнь Цин, но ему удалось ввести только самый кончик. Айюэ, нахмурив брови и раскинув руки на подушке, терпела. Глаза ее, похожие на звезды, помутились, и она прошептала:
— Пощади меня на этот раз!
Но вместо этого Симэнь Цин положил ее крохотные ножки себе на плечи и стал беспорядочно вставлять и вынимать свой предмет, испытывая неимоверное наслаждение.
Да,
Симэнь вернулся тогда от Чжэн Айюэ в третью ночную стражу. На другой день, отпустив мужа в управу, Юэнян с Юйлоу, Цзиньлянь и Цзяоэр сидели у себя, когда в комнату с подарками от надзирателя Ся вошел Дайань. Надзирателю Ся по случаю дня рождения посылались четыре блюда яств, жбан вина и кусок золотой парчи.
— К кому это вчера батюшку в паланкине носили? — спросила слугу Юэнян. — Где он до поздней ночи пировал, а? Наверно, опять жену Хань Даого навещал? Оказывается, ты арестантское отродье, ему свидания устраиваешь, а мне зубы заговариваешь.
— Что вы, матушка! — возразил Дайань. — Приказчик Хань домой вернулся. Как батюшке к ней идти!
— Так куда же? — добивалась Юэнян.
Дайань только засмеялся и, ничего не сказав, понес коробку с подарками.
— К чему вы, матушка, спрашиваете этого арестанта? — заметила Цзиньлянь — Он все равно правду не скажет. Кажется, батюшку сопровождал еще слуга-южанин. Лучше у него разузнать.
Позвали Чуньхуна.
— Ты вчера батюшку сопровождал? — обратилась к слуге Цзиньлянь. — Говори, где он пировал. Правду говори, не то матушка Старшая бить велит.
Чуньхун опустился на колени.
— Не бейте меня, матушка! — говорил он. — Я все объясню. Мы с Дайанем и Циньтуном вышли из главных ворот и проследовали за паланкином по улицам, потом свернули в переулок и очутились у дома с полуоткрытой дверью. Она была украшена зубцами, а в дверях стояла ярко разодетая госпожа.
— Что же ты, арестант, притона не распознал? — Цзиньлянь засмеялась. — Еще шлюху госпожой величает. Какая же она из себя, эта твоя госпожа, а? Не узнал в лицо?
— Нет, не узнал, — отвечал Чуньхун. — Она на бодхисаттву похожа. Сразу за дверями скрылась. А на голове, как у вас, матушка, сетка. Когда мы вошли, появилась седая барыня, поклонилась батюшке и пригласила пройти в дальние покои. Из-за бамбуковой изгороди вышла еще одна молодая госпожа, но без сетки. У нее было чистое, овальное, как тыквенное семечко, лицо и ярко-красные губы. Они сели с батюшкой пировать.
— А вы где ж были? — спросила Цзиньлянь.
— Мы были у старой госпожи, — отвечал слуга. — Она нас вином угощала и котлетами.
Юэнян и Юйлоу, будучи не в силах сдержаться, рассмеялись.
