мою покойную невестку. Как же не грустить? Вы жили неразлучно, как два цветка на ветке, как пара уточек неразлучных.
— Легко тебе говорить! — отвечал Симэнь, глядя на подаваемые сладости. — Будь она жива, все бы своими руками приготовила. А теперь вон служанки варганят. Сам погляди, на что похоже. Я в рот брать брезгую.
— Судя по богатству и изысканности блюд, — вставил сюцай Вэнь, — вам, милостивый батюшка, по- моему, жаловаться не приходится, –
Тебе, брат, конечно, тяжело, — продолжал Боцзюэ, — но ты не прав. Нельзя остальных невесток так обижать. Их разговор подслушала из-за ширмы Цзиньлянь и все передала Юэнян.
— Пусть его болтает! — отвечала хозяйка. — Ему не закажешь. Она ведь еще при жизни наказывала Сючунь сестрице Ли отдать, а стоило мне только напомнить, как он от злости глаза вытаращил. Не успела, мол, умереть, а вы уж служанок раздавать. Я теперь молчу. Ты не заметила, как кормилица себя стала вести, а с ней и обе горничные? Но мне слова нельзя сказать. Сразу упрекнут: во все, дескать, вмешиваешься.
— Да я и сама вижу, как Жуи изменилась, — вторила хозяйке Цзиньлянь. — Наверняка наш бесстыжий с ней спутался. Он ведь целыми днями там ошивается. Мне говорила, он ей шпильки покойной сестрицы поднес, а она их сейчас же нацепила и ходит, всем хвалится.
— Бобы, чем ни приправляй, все одно бобы, — сказала Юэнян.
Не по душе обеим им было поведение кормилицы Жуи.
Да,
Если хотите знать, что случилось потом, приходите в другой раз.
Глава шестьдесят шестая
Так вот, в тот день на пиру с шурином У Старшим, Боцзюэ и остальными Симэнь спросил Хань Даого:
— Так когда же отплывают купеческие корабли? Надо бы загодя товар упаковать.
— Вчера узнавал, — отвечал Даого. — Сказали, двадцать четвертого отчаливают.
— Тогда после панихиды упакуем, — заключил Симэнь.
— Кого ж пошлешь? — поинтересовался Боцзюэ.
— Все трое поедут, — сказал Симэнь. — В будущем году отправлю Цуй Бэня за партией товаров в Ханчжоу. А вот он, — Симэнь указал на Хань Даого, — и Лайбао поедут в Сунцзян и прилегающие города за холстом. Парча и шелка у нас пока есть.
— И все-то у тебя, брат, ну до самых мелочей предусмотрено, — восхищался Боцзюэ. — А торговля тогда только и процветает, когда на всякий спрос готово предложение.
Время подходило к первой ночной страже, и шурин У Старший встал.
— Мы выпили предостаточно, — говорил он. — И тебе, зятюшка, тоже пора отдохнуть. За день порядком досталось. Так что разреши проститься.
Но Симэнь никак не хотел его отпускать и велел актерам спеть, а каждому выпить по три чарки. Только после этого гости разошлись. Симэнь наградил четверых актеров шестью цянями серебра, но те стали отказываться.
— Мы не можем принять такое щедрое вознаграждение вашего превосходительства, — объясняли они. — Ведь мы пели по долгу службы, по приказу его сиятельства Суна.
— Да чего вы боитесь? — возражал Симэнь. — Я желаю вас наградить, причем же тут приказ?
Актеры наконец приняли серебро и отвесили хозяину земные поклоны, но не о том пойдет речь.
Симэнь пошел на ночлег в задние покои, а на другой день с утра отправился в управу. Между тем отец У, настоятель монастыря Нефритового владыки, прислал двух мастеровых с послушником для сооружения в приемной зале алтаря с престолом.
На верхнем ярусе престола располагались Трое пречистых.[1111] и Четверо владычествующих[1112] На среднем ярусе возвышался Досточтимый Небесный повелитель, дух-спаситель от бед и напастей, дух звезды Тайи.[1113] По одну сторону от него размещались духи Восточного пика,[1114] по другую — духи ада Фэнду. [1115] Нижний ярус занимали князья десяти дворцов преисподней и правители девяти подземных бездн,[1116] чины адских судилищ, надзиратели алтаря,[1117] два предводителя Волшебного тигра,[1118] четыре великих небесных господина — Хань, Лю, У и Лу,[1119] Владычица великой тьмы,[1120] Семеро истинносущих,[1121] Яшмовая дева, семнадцать божественных воевод, призывающих светлые и темные души усопших[1122] в загробное царство. Алтарь и престол были убраны как полагается. Ярко мерцали стоявшие рядами узорные
