сына, сказала госпожа Линь. — Она его дочь сватала и к нему в дом вхожа.
— Ну так в чем же дело! — ухватился Ван Третий. — Вот и пошли за ней слугу.
— Но ты сам ее тогда оговорил, и она перестала к нам заглядывать, — засомневалась мать. — Обиделась, наверно. Вряд ли пойдет.
— Мамаша, дорогая! — умолял сын. — Но войди в мое положение! Позови ее, прошу тебя! Я у нее попрошу прощения. Госпожа Линь незаметно провела Юндина через задние ворота. Пришла тетушка Вэнь.
— Мамаша! Мамаша! — повторял Ван Третий. — Ты знаешь надзирателя господина Симэня, прошу тебя, спаси человека! Тетушка Вэнь наигранно удивилась.
— Верно, я сватала его дочь, — говорила она. — Но это было давно. А больше мне ни разу не приходилось бывать в богатом доме. Да и как решиться солидное лицо беспокоить?! Ван Третий опустился перед свахой на колени.
— Спаси меня, мамаша! — просил он. — Век не забуду благодеяния и щедро награжу. Они в гостиной собрались: требуют, чтобы я на допрос явился. А как я пойду? Тетушка Вэнь бросила взгляд на госпожу Линь.
— Ладно! — говорила хозяйка. — Уж замолви за него слово.
— Но одна я не пойду, — предупреждала Вэнь. — Одевайтесь, батюшка, я вас провожу к господину Симэню. А просить его сами будете. Если надо, я свое слово вставлю. Авось, и сообразуется.
— Но они тут, требуют, — говорил Ван Третий. — Что если увидят?
— Не волнуйтесь, батюшка! — успокаивала его Вэнь. — Погодите, я их успокою. Подайте им чаю, вина, закусок и сладостей, а мы тем временем в задние ворота выйдем. Так что им не до вас будет. Тетушка Вэнь вышла в гостиную и поклонилась пришельцам.
— Меня к вам, братцы дорогие, хозяюшка послала, — заговорила сваха. — Заждались, небось, господина, а? Нет его, в поместье отбыл. За ним послали, вот-вот пожалует. Досталось вам, братцы. Посидите, отдохните. Да и то сказать: кому не достается. Вот прибудет господин, он вас не обидит. А то, выходит, друзьям шишки, а мне пышки? Нет, всем надо умом пошевелить, как беду отвратить. А потом, вы же не по собственной воле пришли — вас начальство послало. Вот придет молодой господин, все и уладит.
— Мамаша дело говорит, — в один голос выпалили бездельники. — Давно б тебе, мамаша, выйти да сказать толком, мы бы тихо-мирно обождали, а то, знай, твердят: «дома нет» и весь разговор. Да мы, что ли, кашу заварили? Ведь нас из-за него выпороли. Его в управу требуют, а они заладили свое. Пировать ты первый, а ответ держать? Ты нас поймешь, мамаша. Раз ты вышла, мы тебе откроемся. Попросила бы от нашего имени у хозяйки, пусть немножко подкинет, на том бы и покончили. Тогда он может не показываться, если не желает. В управе быстрее разберутся. Заберут и допросят.
— Вот это другой разговор! — подхватила тетушка Вэнь. — Вы, братцы, пока посидите, а я с хозяюшкой потолкую. Пусть насчет закусочек да винца распорядится. Давно ведь ждете, проголодались, небось.
— Вот мамаша — душа человек! — воскликнули все. — Точно, после порки глотка в рот не брали.
Тетушка Вэнь удалилась в дальние покои и поторопила, чтобы купили на два цяня вина, на один цянь сладостей, а также свинины с бараниной и говядины. Закуски разложили на большие блюда и подали пришельцам.
Пока в гостиной шел пир горой, Ван Третий облачился в темный халат, повязал повязку студента и написал прошение. Тетушка Вэнь потихоньку провела его через задние ворота, и они пешком направились прямо к Симэню. Ван Третий на всякий случай укрыл лицо пылезащитной маской. Когда они остановились у парадных ворот, тетушку Вэнь сразу узнал привратник Пинъань.
— Батюшка только что направились в залу, — сказал он. — В чем дело, мамаша? Сваха протянула ему визитную карточку.
— Будь добр, братец, доложи, — попросила она и, обратившись к Вану, попросила два цяня серебра, которые тотчас же протянула Пинъаню. Привратник только тогда согласился доложить хозяину.
Симэнь взял визитную карточку. На ней значилось: «По-родственному преданный Ван Цай коленопреклоненно бьет челом». Хозяин велел позвать сначала тетушку Вэнь и, расспросив в чем дело, распорядился открыть двери большой залы. Слуги поспешно отдернули тяжелые зимние занавеси и ввели Вана Третьего.
На Симэне, вставшем ему навстречу, была парадная чиновничья шапка и домашнее платье.
— Что ж ты мне раньше не сказала, мамаша? — деланно воскликнул, обращаясь к свахе, Симэнь, когда увидел вошедшего в парадном облачении. — У меня такой затрапезный вид. Симэнь послал, было, слугу за халатом, но Ван удержал его.
— Зачем это, досточтимый дядюшка? — говорил Ван. — Я ж осмелился нарушить ваш покой. Не извольте беспокоиться, прошу вас!
Когда они прошли в залу, гость попросил хозяина занять подобающее место, чтобы отвесить ему земной поклон.
— Вы мой гость, — заявил тот с улыбкой и поклонился первым.
— Как я виноват перед вами, дядюшка, — начал Ван. — Давно собирался засвидетельствовать вам свое почтение, но до сих пор мне не представлялся случай.
— К чему церемонии?! — заметил Симэнь.
— Разрешите мне попросить прощение за столь запоздалый визит, — продолжал пришедший, — и как племяннику почтить вас глубоким поклоном.
Симэнь наконец уступил его просьбам, а когда тот встал, предложил сесть. Ван из почтительности присел на край кресла. Подали чай. Гость глазел на расставленные повсюду узорные ширмы и висевшие на стенах отделанные золотом свитки пейзажной живописи нежно-голубых тонов. Стояли обтянутые зеленой атласной парчою кресла с инкрустацией. Главное из них было накрыто отороченным соболем покрывалом. На полу лежал мягкий шерстяной ковер. Центр залы был выложен медными квадратами, до того начищенными, что от блеска рябило в глазах. Наверху красовалась вывеска, под которой волшебной кистью Ми Юаньчжана[1202] было начертано: «Удостоенному высочайшей милости». Глядеть было и не наглядеться на эту залу. Возвышенная чистота, ее наполнявшая, помогала всякому обрести душевный покой и блаженство.
— У меня к вам просьба, — обратился наконец Ван Третий к хозяину. — Но я никак не решусь утруждать вас, достопочтенный дядюшка.
Он достал из рукава бумагу и, протянув ее Симэню, опустился несколько поодаль на колени.
— Дорогой друг мой! — воскликнул Симэнь и дал знак рукой, чтобы гость встал. — В чем дело? Говори же!
— Ваш племянник так виноват перед вами, — заговорил Ван. — Вся моя надежда только на вас, почтеннейший дядюшка. Может, ради военных заслуг моего родителя, верноподданного сановника его величества, вы сочтете возможным простить меня, бесталанного. Я виноват по неведению. Сделайте милость, избавьте меня от допроса. Я на краю гибели, спасите меня, верните к жизни, умоляю вас! Не знаю, как мне благодарить вас, дядюшка. Я трясусь от страха. Симэнь развернул бумагу. В ней значились Чжан Лоботряс и компания.
— Опять эти бродяги! — недоумевал Симэнь. — Я ж им всыпал сегодня как полагается и отпустил. Чего ж они к тебе пристают?
— Видите ли, в чем дело, — объяснял Ван. — Они утверждают, будто их, избитых, вы послали за мной. Меня, говорят, в управу на допрос требуют. Такой они у нас в доме шум подняли, ругались, деньги вымогали. Прямо спасенья нет. И пожаловаться некому. Вот я и пришел, дядюшка, просить у вас прощения. С этими словами он достал лист подношений и вручил Симэню.
— Это еще что! — возразил Симэнь. — Вот проклятые бродяги! Я ж их по-хорошему отпустил, так они людям покою не дают. Симэнь вернул Вану Третьему лист и продолжал:
— Я тебя, друг мой, больше не задерживаю. Иди себе спокойно домой, а их я сейчас же велю взять под стражу. С тобой же мы, надеюсь, скоро увидимся.
— Что вы, дядюшка! — говорил Ван. — Это я обязан к вам явиться и отблагодарить за участие.
Рассыпаясь в благодарностях, Ван Третий направился к выходу. Симэнь проводил его до внутренних
