Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

Обманщика жду и не сплю до рассвета,
А он без меня развлекается где-то.

На мотив «Яшмовые ветви сплелись»:

Мне брови с утра подводить нету прока,
Готовить наряды — пустая морока —
Давно миновали свидания сроки…
Но вдруг, под стрехой затрещали сороки,
Служанка, влетев, прокричала с порога:
«Вернулся!» И я испугалась немного.
С любимым взойду я под шелковый полог,
И день будет долог!

На мотив «На заднем дворике цветок»:

Ушел, и полгода ни слуху, ни духу —
Нашел себе где-то, видать, потаскуху.
А я еженощно считала тут стражи
И думала, ищешь ты славной карьеры,
А ты пировал, легкомысленный бражник,
Средь дымных цветов,[1360] одурманен без меры.
Ночной темноты в одиночестве труся,
Свечи до рассвета порой не гасила.
Ждала вечерами я вестника-гуся,
Но где его, черта, так долго носило!
С любимым ласкалась всю ночь и весь день я,
И знала, что это, увы, сновиденья.

На мотив «Ивовый листочек»:

Ах!
Под брачным покрывалом из парчи
Любовный шепот больше не звучит.
Увидят все: мой свадебный обряд
У духа моря в храме претворят.[1361]
Свидетель Небо, не на мне вина,
А на тебе, нестойком, как волна.

Заключительная ария:

Под пологом с кистями из парчи
Два сердца, как одно, стучат в ночи.
Под покрывалом шелковым прозрачным
Предела нет счастливым играм брачным.

Тем временем Юйлоу то и дело выигрывала у Цзиньлянь, и последней пришлось осушить с десяток штрафных чарок, после чего она направилась к себе. Она долго стучалась. Наконец ей открыли калитку. Перед ней стояла Цюцзюй и протирала заспанные глаза.

— Спала, мерзавка, рабское отродье? — заругалась Цзиньлянь.

— Я не спала, отвечала Цюцзюй.

— Я же вижу! — продолжала хозяйка. — Нечего мне голову морочить! Тебе хоть бы хны. Нет бы — встретить. Батюшка спит?

— Давно почивает, — отвечала служанка.

Цзиньлянь прошла в отапливаемую спальню и, приподняв юбку, села на кан поближе к теплу. Она велела Цюцзюй подать чаю, и та торопливо налила чашку.

— Фу! Грязными своими лапами, мерзавка? — заругалась хозяйка. — Чего ты мне кипяток подаешь? Думаешь, пить буду? Позови Чуньмэй! Пусть она сама ароматного чаю заварит, да покрепче.

— Она там, в спальне… спит, — проговорила служанка. — Обождите, я позову.

— Не надо! Пусть спит, — передумала Цзиньлянь, но Цюцзюй не послушалась и пошла в спальню.

Чуньмэй, свернувшись, крепко спала в ногах у Симэня.

— Вставай, матушка пришла, — расталкивая ее, говорила Цюцзюй. — Чаю просит.

— Матушка пришла, ну и что же? — выпалила Чуньмэй. — Ходит по ночам, рабское отродье! Только людей пугает.

Чуньмэй нехотя поднялась, не спеша оделась и пошла к хозяйке. Она стояла перед Цзиньлянь заспанная и протирала глаза.

— Вот рабское отродье! — заругалась на Цюцзюй хозяйка и обернулась к Чуньмэй. — И надо ж ей было тебя будить. Поправь-ка платок, совсем сбился. А куда дела сережку?

Чуньмэй в самом деле украшала только одна золотая с драгоценными камнями серьга. Она зажгла фонарь и пошла в спальню, где после долгих поисков нашла, наконец, пропажу перед кроватью на скамеечке.

— Где нашла? — спросила Цзиньлянь.

— На скамеечке у кровати валялась, — ворчала горничная и, указывая на Цюцзюй, продолжала: — Все из-за нее, негодницы! Я с испугу вскочила. Наверно, за крючок полога зацепилась.

— Я ж ее предупреждала! — заметила Цзиньлянь. — Не буди, говорю, а она все свое.

— Матушка, говорит, чай просит, — пояснила Чуньмэй.

— Чаю захотелось. Только не ее руками заваривать!

Чуньмэй тотчас же налила в чайник воды и, помешав уголь, поставила в самый огонь. Немного погодя чайник закипел. Горничная вымыла чашку и, заварив покрепче, подала хозяйке.

— Батюшка давно уснул? — спросила Цзиньлянь.

— Да, я давно постелила, — отвечала Чуньмэй. — Вас спрашивал. Матушка, говорю, из дальних покоев еще не пришла.

— Юйсяо давеча для моей матушки принесла фруктов и сладостей, — начала Цзиньлянь, выпив чашку чаю. — Я их этой мерзавке отдала. Ты их убрала?

— Какие фрукты? — удивилась Чуньмэй. Понятия не имею.

Цзиньлянь крикнула Цюцзюй.

— Где фрукты?

— В туалетном столике, матушка, — отвечала служанка и принесла гостинцы.

Цзиньлянь пересчитала. Не хватало апельсина.