В тот день Симэнь воскурил на трех местах на теле Жуи благовонные свечи, потом наградил ее безрукавкой из темного цветастого атласа.
К вечеру домой вернулись жены во главе с Юэнян.
— А жена Юня, оказывается, тоже ребенка ждет, — рассказывала Юэнян. — Мы на пиру договорились: если родятся мальчик и девочка, помолвку устроим; если сыновья, путь вместе учатся, а дочери, пусть сестрами будут и вместе занимаются рукоделием. Свидетельницей нашего уговора была жена Ина.
Симэнь засмеялся, однако довольно пустых слов.
На другой день было рождение Пань Цзиньлянь. Симэнь с утра отбыл в управу, а слугам наказал приготовить фонари и заняться уборкой дома. В большой зале и крытой галерее велено было развесить фонари и расположить узорные занавеси и ширмы, а Лайсину — купить свежих фруктов и позвать на вечер певцов.
Пань Цзиньлянь вырядилась с утра. Напудренная и подрумяненная, она так и блистала. На фоне бирюзовых рукавов ее кофты еще ярче казались алые губы.
Она прошла в большую залу. Стоя на высоких лавках, Дайань и Циньтун развешивали на трех сверкавших жемчугом шнурах фонари.
— Кто тут, думаю, а это вы, оказывается, — проговорила она, улыбаясь.
— Ведь нынче ваше рождение, матушка, — отозвался Циньтун. — Батюшка приказали фонари повесить. Завтра угощение в честь матушки устраивают. Мы к вам вечером придем поклониться. А вы нас, конечно, наградите, матушка.
— Розги — это у меня найдется, а награды — увольте.
— Ну, что вы, матушка! — продолжал Циньтун. — Розги да побои. Мы ведь дети ваши, матушка, а вы нас розгами потчуете направо и налево. Детей надобно и приласкать, а не только наказывать.
— Ишь разболтался, арестант! — приструнила его Цзиньлянь. — Вешай как следует, а то с разговорами-то, чего доброго, уронишь. Помнишь, что ты сказал, когда в прошлый раз Цуй Бэнь приехал, а? Батюшка, мол, средь бела дня исчез. Тогда тебя только чудом не наказали. На сей же раз быть тебе битым. И наверняка.
— Недоброе вы прочите, матушка, — говорил Циньтун. — Не запугивайте вы меня, несчастного.
— Откуда, интересно, вам стало известно, матушка, что он тогда сказал? — спросил Дайань. — Вы ведь сами не слыхали.
— Дворцовый колокол не виден, да его звон слышен, — отвечала Цзиньлянь. — Как не знать! А что батюшка вот тут хозяйке сказал? «В прошлом году, — говорит, — Бэнь Четвертый рамы с потешными огнями сооружал. Кто нас теперь услаждать будет?» Тут не выдержала. Его, говорю, нет, к его жене обратись — не все ли рано?
— Что вы хотели этим сказать, матушка? _ спрашивал Дайань. — Какие у вас могут возникнуть подозрения, когда Бэнь Четвертый всего-навсего в приказчиках у вас служит?
— Что я хотела этим сказать? — не унималась Цзиньлянь. — А то самое. Что? В точку попала!? Были дела — знаю! Он ведь на всех кидается.
— Не слушайте вы, матушка, что злые языки болтают, — вставил Циньтун. — Неровен час, и до Бэня слухи дойдут.
— А что мне от него скрывать! — все больше расходилась Цзиньлянь. — Я и ему, простофиле, прямо в глаза скажу: наставили рога, так тебе и надо! Рогоносец был, рогоносцем и будешь. А то бабу дома оставил, а сам преспокойненько в столицу укатил. Может, думал, она свою манду на замке держать будет? А вы лучше заткнитесь, арестанты проклятые! Вы со своим батюшкой заодно, сводниками ему заделались. Вы же его туда заманили. Лебезить перед ним умеете. Что, не верно говорю?! А еще уверяете, будто я не знаю. Потаскуха гостинцы вздумала подносить. Старшей паровые пирожки. Извольте, мол. Мало того, меня коробкой семечек одарила. Думала, небось, этими семечками меня купить, рот заткнуть? Она мужиков чужих обхаживать понаторела. Только я ее штучки враз разгадала. Тут же поняла: это ты, Дайань, арестантское твое отродье, с ней в сговор вошел, ты, проклятый, им постель стелил.
— Вы меня убиваете, матушка, — взмолился Дайань. — Да как я в такое дело стал бы вмешиваться! Я у нее и не бывал-то никогда. Матушка, прошу вас, не слушайте вы басурманку Хань. Это, небось, она языком болтает. Из-за ребят переругались, вот зло и срывает. От нее доброго не жди, а зла с три короба выложит. Легче от обвала спастись, чем от злого языка. Верно говорится: всяк внимает, да мало кто отвергает. А по правде сказать, жена Бэня Четвертого — человек добрый. По соседству живем. Она ни старого ни малого не обидит. А кого она только чаем не угощала! И что же! Всякий с ней жил, что ли! Да и живет она скромно — не больно развернешься.
— Видала я эту потаскуху — похотливые глаза! — говорила Цзиньлянь. — Сама-то с полчерепицы — коротышка. Впрочем, соедини половинки — выйдет целая. Она глазами своими похотливыми так и водит, так всякого и пожирает. Настоящая шлюха! Они с женой Хань Даого — одного поля ягода. Даже и морда у нее такая же натянутая. Сама не знаю, отчего, только я всякий раз на нее гляжу, когда должна бы отворачиваться.
Во время их разговора явилась Сяоюй.
— Вас моя матушка приглашает, — обратилась она к Цзиньлянь. — Бабушка Пань пожаловала. Просит денег за паланкин.
— Да я все время тут, — заявила Цзиньлянь. — Как она могла пройти?
— Я бабушку боковой тропинкой провел, — объявил Циньтун. — Носильщики просили шесть фэней.
— Откуда у меня серебро! — воскликнула Цзиньлянь. — Она будет паланкины нанимать, а ты за нее расплачивайся.
С этими словами Цзиньлянь удалилась в дальние покои, где и встретилась со своей матерью, но в деньгах отказала под предлогом, что у нее нет ни гроша.
— Ну в чем дело! Дай бабушке цянь серебра да в счет запиши, — посоветовала Юэнян.
— Я хозяина на грех наводить не собираюсь, — отвечала Цзиньлянь. — У него все серебро на счету. Мне на покупки выдается, а не на паланкины.
Она села. Большие глаза ее сузились. А носильщики все требовали уплаты. Юйлоу не выдержала и достала из рукава цянь серебра. Носильщиков отпустили.
Немного погодя прибыли старшая и вторая невестки У, а также старшая мать наставница. Юэнян распорядилась подать чай. Бабушка Пань удалилась в покои дочери, где та отчитала ее как следует.
— Если нет денег на паланкин, и сидела бы дома. А то нет, заявляется, видите ли. Себя, что ли показать? Да кому приятно смотреть на старую каргу!
— Откуда ж у меня могут быть деньги, дочка? — говорила в оправдание старуха. — Ты ведь мне ни гроша не дала. Я на подарки-то кое-как наскребла.
— Только и знает у меня деньги выпрашивать. Глаза свои выпучит и клянчит. А где я тебе возьму? Раз нет денег, нечего паланкины нанимать да с визитами разъезжать. Бедной родне не больно-то рады. Не ахти какая особа! И нечего тебе больно на людях выставляться. Говорят, взялся князь Гуань[1484] бобовым творогом торговать — и сам крут, и творог не укусишь. Терпеть не могу, когда пиздят и воняют. После тебя в прошлый раз я так с ними переругалась. Если б ты знала, по-другому бы рассудила. Кто мы есть? Дерьмо ослиное — только снаружи блеск, а заглянули бы внутрь — тревога и страх.
Тут бабушка Пань расплакалась.
— Матушка, чего это вы нынче бабушку обижаете? — спрашивала Чуньмэй, утешая старую женщину, которая сидела во внутренней комнате на кане. И горничная тотчас же угостила ее чаем.
Немного успокоившись, старая Пань прилегла на кан и заснула. Она встала, когда ее пригласила в дальние покои супруга У Старшего.
Только к пировавшим присоединился было воротившийся из управы Симэнь, как явился Дайань с визитной карточкой в руке.
— Его сиятельство господин Цзин, назначенный командующим юго-восточного гарнизона, пожаловали с визитом, — объявил он.
