знает.
— Семи лет она у меня в девичью школу была отдана, — подтвердила Пань. — Три года училась. Все прописи прошла. В стихах и песнях она тебе любое слово разберет.
Тем временем в саду скрипнула калитка.
— Кто-то идет, — сказала Жуи и обернулась к Сючунь. — Ступай взгляни.
— Сестрица Чуньмэй идет, — сказала вернувшаяся Сючунь.
— Будьте осторожней, бабушка! — взяв за руку старую Пань, предупредила Жуи.
— Знаю, — отвечала та. — Она с моей лиходейкой в одну ногу шагает.
Вошла Чуньмэй. Ее прическу-тучу, украшенную перьями зимородка и цветами, стягивал осыпанный жемчугом позолоченный по краю ободок. На ней были соболья горжетка, голубая шелковая кофта с застежкой и из желтого узорного шелка юбка. В ушах красовались золотые серьги-фонарики.
— А вы еще не спите, бабушка? — спросила она старую Пань, сидевшую в компании горничных и кормилицы. — Я вас зашла проведать.
Жуи предложила ей сесть, и Чуньмэй, приподняв подол, расселась на кане. Рядышком с ней разместилась Инчунь, по правую руку на краю кана — Жуи. Старая Пань сидела посреди кана.
— А твой батюшка с матушкой легли? — спросила Пань.
— Только что из-за стола, — отвечала Чуньмэй. — Я их спать уложила, а сама к вам. У меня для вас, бабушка, кувшин вина и разные закуски приготовлены. — Чуньмэй обернулась к Сючунь. — Ступай скажи Цюцзюй. Она принесет. Я там припасла.
Сючунь удалилась, а немного погодя появилась Цюцзюй с коробом закусок. Сючунь несла оловянный кувшин чжэцзянского вина.
— Ступай к себе, — наказала Чуньмэй служанке Цюцзюй. — Если меня позовут, скажешь.
Цюцзюй, надувшись, пошла восвояси. На кане появилось вино, а к нему обильная снедь: жареная утка, окорок, копченый гусь, соленая и маринованная рыба, орехи, всевозможные острые приправы, медовое печенье и деликатесы моря. Сючунь заперла калитку и, вернувшись, встала около кана. Подали подогретое вино. Первую чарку Чуньмэй поднесла бабушке Пань, вторую — Жуи и третью — Инчунь. Сючунь сидела у кана сбоку. Во время пира Чуньмэй старательно ухаживала за бабушкой Пань, подкладывая ей в тарелку закуски.
— Вот, бабушка, это нетронутая закуска, говорила она. — Откушайте.
— Я ем, дочка моя, ем, — говорила Пань. — Вот так бы матушка твоя меня принимала. Есть у тебя, дочка, жалость и любовь к одиноким и старым. За это будет тебе в грядущем счастье, чего не скажешь о моей лиходейке. Нет у нее ни сердца, на чувства долга. Сколько раз я уговаривала ее образумиться, но она так набрасывалась, что меня дрожь пробирала. Вот и нынче. Ты сама была свидетельницей, дочка. Я ведь пришла в надежде, что она хоть объедками какими накормит, а что я получила!?
— Не говорите так, бабушка, — заявила Чуньмэй. — Вам, бабушка, известно одно, но неведомо другое. Матушке моей за свое положение бороться приходится. Не может она мириться, чтобы ее другие себе подчинили. Не равняйте вы ее с покойной матушкой Шестой. Та богатая была, большие деньги имела, а у моей матушки ни гроша за душой. Вы вот говорите: она, мол, не дает. Кто-кто, а я-то лучше знаю. Да, верно, батюшка немалые суммы у моей матушки в покоях держит. Только она на них никогда не позарится. Когда же ей понадобится украшения какие купить или наряды, она открыто и честно у батюшки спросит. Никогда украдкой не возьмет. Возьмешь, говорит, а потом что скажешь, как на людях покажешься. Нет у нее денег, и зря вы, бабушка, на нее обижаетесь. Я не собираюсь за нее заступаться, но если судить, то судить по справедливости.
— Да, напрасно вы обиделись на матушку Пятую, — поддержала ее Жуи. — Как говорится, дитя родное — своя кость и плоть. Будь у матушки Пятой деньги, кого бы она одарила, как не мать родную. Угоди, говорят, матери, и зардеет она от радости, точно персик в цвету. А вас не станет, бабушка, тогда матушка Пятая, как и мы, сироты, лишится самого близкого и родного человека.
— Я, дочки, одним днем живу, на будущее не загадываю, — отвечала старуха. — Не сегодня, так завтра смерть подступит. И на дочь свою я не в обиде.
Заметив, как под действием вина расчувствовалась старая Пань, Чуньмэй крикнула Инчунь.
— Подай-ка кости, сестрица, — наказала она. — Давайте сыграем «кто больше наберет», а?
Служанка подала шкатулку с сорока костями. Сперва Чуньмэй играла с Жуи, потом с Инчунь. Каждой пришлось осушить по штрафной. Так, чарка за чаркой, они захмелели, и на их лицах заалели персика цветы. Когда оловянный кувшин был пуст, Инчунь принесла полкувшина вина феи Магу. Выпили и его. Время близилось ко второй ночной страже. Опьяневшую Пань от дремоты качало из стороны в сторону. Тут они и разошлись.
Чуньмэй направилась к себе. Она открыла калитку и, пройдя через внутренний дворик, заметила в гостиной служанку Цюцзюй. Та забралась на скамейку и в щелку подглядывала в комнату рядом, где предавались утехам Симэнь и Цзиньлянь. Цюцзюй была целиком поглощена подслушиванием того, что они шептали друг другу, когда к ней подскочила Чуньмэй.
— Ты чего тут подслушиваешь, арестантка проклятая, а?! — закричала Чуньмэй и наградила служанку звонкой затрещиной. — Убить тебя мало, негодяйка.
— Чего подслушиваю? Задремала я, — тараща глаза, проговорила Цюцзюй. — Чего ты пристаешь!
Их услыхала Цзиньлянь.
— С кем ты там? — спросила она Чуньмэй.
— Я одна, — отвечала Чуньмэй. — Велю вон ей калитку запереть, а она ни с места.
Так Чуньмэй не выдала Цюцзюй, и та, протирая глаза, пошла запирать калитку. Чуньмэй же забралась на кан, сняла головные украшения и легла спать, но не о том пойдет речь.
Да,
Тем и кончился этот день, а на другой день по случаю рождения Цзиньлянь прибыли жены приказчиков Фу, Ганя и Бэнь Дичуаня, жена Цуй Бэня — Дуань Старшая, жена У Шуньчэня — Чжэн Третья и жена У Второго. Симэнь же вместе с шурином У Старшим и Ин Боцзюэ, одетые в парадные платья, гордо подняв головы, вскочили на коней и, окриками разгоняя зевак, отбыли на пир к тысяцкому Хэ.
На пиру собралось множество чиновных гостей, которых услаждали четыре певицы и группа забавников. Среди приглашенных был и столичный воевода Чжоу. Пир продолжался до вечера. Симэнь, вернувшись, направился в передние покои, где провел ночь с Жуи.
Десятого женам чиновников были разосланы приглашения на пир по случаю праздника фонарей.
— На пир двенадцатого числа надо бы пригласить свояченицу Мэн Старшую и из-за города мою старшую сестру, — обратилась Юэнян к Симэню. — А то потом узнают, обидятся, что не позвали.
— Ты бы раньше сказала, — заметил Симэнь и велел Чэнь Цзинцзи написать еще два приглашения, а Циньтуну отнести их.
Подозрительная Цзиньлянь, услыхав их разговор, пошла к себе и настояла, чтобы мать собиралась домой.
— Что это вы так торопитесь, бабушка? — спрашивала ее Юэнян. — Погостили бы у нас.
— Праздники, сестрица, а дома ребенка не на кого оставить, — пояснила Цзиньлянь. — Ей лучше домой пойти.
Тогда Юэнян сейчас же преподнесла старухе две коробки сладостей и гостинцев к чаю, а помимо того дала цянь серебра на паланкин. После угощения Юэнян вышла проводить старую Пань.
— На праздничный пир она только богатых родственниц приглашает, — обращаясь к Ли Цзяоэр, говорила Цзиньлянь. — А мою старуху поскорее бы выпроводить, чтобы глаза не мозолила. Чего ей тут
