Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

А теперь вернемся к У Юэнян. Когда они добрались в паланкинах на поле пятой версты, где находилось кладбище, Дайань понес коробы со съестным на кухню. Развели огонь, и повара принялись готовить блюда, но не о том пойдет речь.

Юэнян и Юйлоу, а за ними Сяоюй и кормилица Жуи с Сяогэ на руках проследовали в гостиную, где им подали чай. Ждали прибытия старшей невестки У.

Дайань расставил на жертвенном столе перед могилой Симэнь Цина три жертвенных туши, кушанья и разложил бумажные деньги. Ждали невестку У. Однако им с мужем так и не удалось нанять паланкин, и они прибыли только к полудню на ослах.

— Вы не в паланкине, невестушка? — спросила Юэнян. — Что, не было?

Ее угостили чаем и, переодевшись, они пошли на могилу Симэнь Цина.

Юэнян несла пять благовонных палочек. Одну она передала Юйлоу, другую — кормилице Жуи с Сяогэ, две — брату и невестке. Юэнян воткнула палочку в курильницу для благовоний, склонилась в низком поклоне и, немного отступив, начала:

— Мой старший брат! Ты был человеком при жизни, стал духом после кончины. Ныне, в прекрасный день весенних поминок, твоя верная жена, урожденная У, вместе с сестрицей Мэн Третьей и годовалым сыном Сяогэ, пришла к тебе на могилу возжечь связку жертвенных монет. Спаси и сохрани сына своего и да продлится его жизнь до ста лет, чтобы он мог убирать твою могилу. Мой старший брат! Мы жили с тобой как муж и жена. Как тяжело мне бывает всякий раз, когда я представлю себе твой облик, когда мне послышится твой голос.

Дайань поджег жертвенные деньги. Юэнян заплакала.

Тому свидетельством романс на мотив «Овечка с горного склона»:

Жгу жертвенные деньги у погоста
И хромонога моя поступь
Твоей опоры лишена
Твоя безмужняя жена
На полпути одна осталась
Не прекословя, встретить старость.
Ты радости со мной делил и чаянья,
Тебя всегда ждала ночами я,
А нынче ночи без огня,
Лишь звёзды кладбища манят.
Не видел сына ты лица.
Твой сын родился без отца.
Лишь мне забыть любимого нет силы,
Зову и плачу у могилы!
В пыли янтарная лоза,
Застигла с полпути гроза
Нас ураган домой не пустит.
Навеки разлетелись гуси.

В добавление романс на мотив «Чарует каждый шаг»:

Жгу жертвенные деньги без конца,
И ветер заклубился пеплом.
Нет предо мною милого лица,
Пусть я ослепну!
Мы — мать и сын, две сироты,
Нам дом постыл.

Вперед вышла Юйлоу. Она воткнула благовонную палочку и, низко поклонившись, заплакала.

Тому свидетельством романс на первоначальный мотив:

Жгу жертвенные деньги — гари кучи!
Глаза болят от слез горючих,
И я взываю: Люди! Небо!
Пустая молодость нелепа!
Цветы развеял сенокос,
Мне сохнуть до седых волос.
Наследник твой у Старшей есть сестрицы.
Лишь ей вдовством своим гордиться.
А я — бесплодная труха,
Раскрошенная шелуха,
Гнилое мертвое растенье,
Мне не осталось даже тени!

В добавление романс на мотив «Чарует каждый шаг»:

Был полон сил, как вешний стебелёк.
Но сокрушил тебя нездешний рок,
Меня извёл, глухой, незрячий,
Я не живу, а только плачу.
И нету от тебя вестей,
И холодна в ночи постель.

После Юйлоу благовонную палочку поставила кормилица Жуи с Сяогэ на руках. Она опустилась на колени и отвесила земные поклоны. За ней воскурил благовония У Старший и его жена. Затем все проследовали в крытую галерею, где был накрыт стол. Юэнян пригласила брата с невесткой занять почетные места. Сама она и Юйлоу сели сбоку, а Сяоюй, кормилица Жуи и Ланьхуа, служанка госпожи У, расположились по обеим сторонам. Подали вино. Однако оставим их пока за трапезой.

Расскажем теперь о столичном воеводе Чжоу Сю, жены которого в тот же день посетили кладбище.

Ночь накануне дня поминовения усопших Чуньмэй провела с хозяином. Притворившись спящей, она вдруг зарыдала и проснулась.

— Что с тобой? Отчего ты плачешь? — обратился к ней встревоженный Чжоу Сю.

— Я видела во сне матушку, — отвечала Чуньмэй. — Она явилась мне вся в слезах. Ведь я, говорит, вырастила тебя. А мне, думаю, не придется принести ей жертвы даже в день Хладной трапезы,[1651] когда поминают усопших. Оттого я и проснулась заплаканная.

— Раз она растила тебя, ты как дочь обязана выразить ей свое почтение, — заметил Чжоу. — А где ее могила?