Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

отрезанными. Шальная стрела внезапно пронзила горло полководцу. Чжоу Сю замертво пал с коня. Налетели было чжурчжэни, стремясь железными крюками и проволокой захватить командующего, но тут подоспели командиры и воины и отбили павшего военачальника. Его подняли на коня и увезли в ставку. Многие были ранены в жестоком бою. И как прискорбно, что погиб командующий Чжоу. Было ему сорок семь лет.[1779]

Да,

Так империя потеряла
выдающегося полководца,
Но в сражении кровь бездарных
вместе с кровью мудрейших льется.

Предки наши, будучи не в состоянии сдержать печаль, сложили такие трогательные стихи:

Не предвидит воин в сраженье,
быть победе иль пораженью;
То ль война, то ль мир наступает —
провиденье одно решает,
Не дожил до триумфа воин,
пал, — он памяти нашей достоин.
Мы скорбим, а речные воды
мчатся мимо долгие годы.

А вот романс о нем на мотив «Турачьи небеса»:[1780]

Он был твердыней оборонной,
Отчизны и опорой твердой,
Мечтал в порыве благородном
Рассеять вражеские орды.
Борьбу за родину считал он
Своею кровною борьбою,
Знал тайны «Сокровенных планов»,[1781]
Тигровый знак[1782] носил с собою.
Несметны варварские орды,
Их даже не окинуть глазом,
А наше войско непокорно
Невежд напыщенных приказам…
На поле битвы пало знамя —
То полководец умирает,
Но гнева праведного пламя
В его душе навек пылает.

Как только комиссар Чжан Шуе узнал о гибели в бою командующего Чжоу, он отдал приказ бить отступление. После выяснения числа убитых и раненых войска были отведены на оборонительные рубежи под Дунчан. Той же ночью комиссар доложил о положении императорскому двору, но не о том пойдет речь.

Воины доставили тело убитого командующего в Дунчанскую ставку. Все домочадцы от мала до велика во главе с Чуньмэй, сотрясая громкими воплями небо, присутствовали при положении во гроб останков хозяина. Они возвратили в ставку мандаты и печати командующего, а потом Чуньмэй и Чжоу Жэнь перевезли гроб для погребения в Цинхэ, но не о том пойдет речь.

Тут наш рассказ делится. Расскажем пока о Гэ Цуйпин и Хань Айцзе. После отъезда Чуньмэй они, продолжая хранить верность покойному мужу, жили скромно: пили жидкий чай и довольствовались постной пищей.

Прошла весна и наступило лето. Обновилась природа. Дни стояли длинные, и молодые женщины, утомившись за рукоделием, на досуге не спеша вышли в сад. Близ западного кабинета вокруг беседки пышно распустились букеты цветов, щебетали иволги и шептались ласточки. Ликующая природа ранила сердце. У Гэ Цуйпин родилось желание излить душу, а Хань Айцзе, охваченная тоскою по возлюбленному Чэнь Цзинцзи, была настроена меланхолично, и все, что она видела вокруг себя, только усиливало ее скорбь и печаль. Ведь уста глаголют то, что волнует сердце, а изливают волнение в песнях или стихах.

Первой начала декламировать Цуйпин:

На рассвете в тихом дворике цветы,
В доме комнаты просторны и чистоты.
Серебрит мне ширму трепетный восход,
Мерно иволга на ясене поет.

Ей вторила Айцзе:

Отцвела моя весна, в разгаре лето.
Пополудни вышла в сад полуодета.
Наряжаться лишь на кладбище теперь,
Только духам открывать глухую дверь.

Цуйпин продолжала:

С удовольствием смотрюсь я в зеркала,
Брови тонкие изящно подвела,
Но куда мне легкой поступью идти —
Лишь гранат увядший встанет на пути.

Айцзе декламировала дальше:

Почему судьба скупа и так сурова?!
Пред кем покрасоваться мне обновах?
Перед кем мне обнажить свою красу?
Яшму белую в могилу унесу.