— Лавандочка, везде каррарский мрамор.
— Мрамор в прихожей, а в гостиной — паркет.
— В гостиной паркет не смотрится.
— Все-таки в Париже кое-что понимают.
— Я не в восторге от их интерьеров, бедновато живут.
— А ты ее серьги видела?
— Балабос мне купил такие же.
— Видишь, а ты бранила сапфиры в ушах!
— Просто бриллианты надоели. Поношу недельку цветные камушки.
— И тебе идут.
Роза подняла голову, увидела дам, увлеченных беседою.
Белла Левкоева спускалась по лестнице, качая бедрами. А ее подружка, очаровательная Лаванда Балабос, спускалась бок о бок с нею, подтанцовывая на мраморных ступенях — то покрутится на одной ножке, то другой ножкой подрыгает. И прелестные стройные ножки Лаванды мелькали в воздухе и дразнили охранников. Качались бриллианты в ушах и на шеях, шуршали платья, плотное облако дорогих духов клубилось подле прекрасных тел. И столько юной прелести было в этих созданиях, столько ненатужной грации, что Роза Кранц, поднимавшаяся по лестнице навстречу прекрасным дамам, пережила приступ зависти. Вряд ли носильщик Кузнецов, расставлявший антикварную мебель в квартире Кротова, пережил столь сильное чувство. Голова у Розы закружилась, она взялась за перила, чтобы не упасть. Не то чтобы Роза Кранц когда-либо чувствовала себя некрасивой. Напротив, иные недоброжелатели могли сказать, что она даже переоценивала свои данные. Она казалась себе женщиной статной и привлекательной; вот и утром, упаковывая бедра свои в красные колготки, она подошла к зеркалу и зазывно шевельнула задом, позволила себе вульгарный жест попой и нашла, что жест этот получился у нее нисколько не хуже, чем у артисток, изображающих роковых женщин. Плоть, туго затянутая в красное трико, колыхнулась тяжкой волной, и в темном зеркале отразились формы, вибрирующие, как малиновое желе. Роза постояла перед зеркалом, играя бедрами. Волны пурпурной плоти вздрагивали, и, откинув голову на короткой шее, вглядывалась Роза Кранц в зеркало выпученными глазами. Нет, нисколько не хуже она, чем вульгарная красотка Люся Свистоплясова. Говорят, что у Свистоплясовой ноги длиннее. Это еще как посмотреть. Скорее всего, обыкновенный оптический обман — просто у Розы бедра круче, вот и кажутся ноги несколько более короткими. Но мужчинам, между прочим, нравятся крутые полные бедра. А эти вульгарные особы на комариных ножках, кому до них есть дело? Пусть им кажется, что у них ноги длиннее, пусть! Если Роза наденет туфли на высоких каблуках и короткую юбку, то посмотреть еще надо, у кого ноги длиннее окажутся. Особенно, если сидеть, положив ногу на ногу — эта поза лучше прочих удавалась Розе. Когда Роза сидела, закинув одну полную ногу в красных колготах на другую, то представлялась себе длинноногой и стройной. Приведите-ка сюда эту вашу Свистоплясову, думала Роза Кранц, пусть сравнят нас — и непременно найдут, что мои ноги нисколько не короче. Вообще говоря, напрасно средства массовой информации преувеличивают длину ног иных особ. Публикуют неаппетитные фотографии плоских и длинных барышень и проставляют цифры — а цифры вводят в заблуждение. Складывается впечатление, что только такие ноги, как на картинках, и являются длинными, а другие ноги, те, которые от природы короткие и толстенькие, — те ноги получаются короче. Тенденциозная точка зрения. Если измерять ноги честно — то есть измерять, учитывая высокие каблуки, делая поправку на объем бедер, и так далее, — то мои ноги даже на сантиметр-другой и подлиннее будут, думала Роза. Определенно так. И главное, думала Роза, пустые куртизанки посвящают весь день внешности, а я не только женщина — я в первую очередь ученый. Или все же в первую очередь — женщина, а во вторую — ученый? Роза стояла у зеркала, трепеща тяжким задом, и, разглядывая отражение, не забывала о главном — одновременно думала о своих последних опусах: обзоре философии Жака Дерриды для «Европейского вестника» и статье «Дискурс свободы», посвященной творчеству Осипа Стремовского. Шевелилась попа в зеркале, и шевелились идеи в голове Розы Кранц. Не только цветом колготок, не только крутизной бедер, но и качеством идей, их прогрессивностью выделялась Роза среди столичных интеллигентов.
Так хорошо начался день у Розы Кранц, а сейчас, поднимаясь по лестнице дома на Бронной, увидела Роза вульгарных девиц — и расстроилась. Нет, этим особам не надо было надевать туфли на высоких каблуках, укорачивать юбки, принимать выгодные позы. Что ни надень, как ни встань — а ноги получались у них непристойно длинные, и с крутизной бедер все было, к сожалению, в порядке. Стараешься, приводишь себя в порядок перед зеркалом, упихиваешь бедра в красные колготки, а такие вот сомнительной нравственности личности, не затрачивая усилий, всегда будут впереди — они богаче, они моложе, они (ах, что уж тут замалчивать!) красивее! Вот идут навстречу Розе две дамочки — и даже не замечают ее, Розу. Запах духов столь крепок, что ощущается за два лестничных пролета — какая вульгарность! И разговор! Только послушайте этот разговор!
— Ах, Лавандочка, — говорила одна из барышень, — я сказала ему: если в гости идет твоя дочь — не иду я. Эта крыса тянет из Тофика деньги!
— Откупись, Беллочка. Пошли сучку на курорт.
— Она из нашего дома на Сардинии не вылезает! Я уже не знаю, чей это дом — мой или ее.
— Наверное, думает, если она — дочь, то все позволено.
— Она и не дочь вовсе! Левкоевского ни на грош!
— Сдайте ребенка в приют.
— Как же, отправишь ее в приют! У нее родители есть!
— При живых родителях вымогать деньги у Тофика? Какой цинизм!
— Я безумно устала, Лаванда. Меня стало укачивать на яхте.
— Подумай о себе, Беллочка.
— Лавандочка, я отдыхаю только в своей галерее.
— Я понимаю, искусство спасает.
— Когда я встретилась с творчеством Гузкина, я словно сходила на массаж, словно прошла курс талассотерапии.
— Гриша — это подлинный авангард.
Роза Кранц смотрела на барышень, выпучив глаза. Два существа из иного, волшебного мира, в ароматах тропиков и сиянии алмазов, спускались по лестнице и говорили о современном искусстве. Неужели и они тоже любят современное искусство?
— Что глаза таращишь? — любезно обратилась к Розе Белла Левкоева. — Бриллианты в ушах считаешь? Твоего тут нет, не мечтай. Ишь, буркала выкатила, — и госпожа Левкоева поинтересовалась у охранника: — кого в дом пускаете? Вокзал у нас, что ли? Видишь, ноги кривые — значит, девушка не из нашего дома. У здешних жильцов и на хорошие ножки бабки есть.
— К Кротову они на новоселье, — заволновался охранник. — К Кротову! И в списках есть! Роза Кранц, в журнале помечено.
— Ах, вы та самая Роза!
— Ах, значит, вы — Роза! — барышни расцвели улыбками.
— А мы вас ищем!
— Вас нам не хватает!
— Вы — искусствовед, мы про вас все знаем!
— А нам в галерею эксперт нужен!
— А другое ваше имя — Толстожопая Пучеглазка, правда? Как остроумно, правда? И очень современно! — наивная Лаванда Балабос полагала, что в мире искусства у всех деятелей есть клички и прозвища. Некоторые мастера ходят в тельняшках и называют себя «синие носы», другие мажут краской забавные кляксы и откликаются на прозвище «мухоморы», а иные надевают красные колготки и носят кличку Толстожопая Пучеглазка. Употреблять эти клички — значит быть своим в мире прекрасного.
— Вас-то нам и не хватает для галерейного дела!
— Милая Толстожопая Пучеглазка, приходите ко мне работать! Я буду вам хорошо платить! — воскликнула Белла Левкоева.
— Славная, добрая Толстожопая Пучеглазка, давайте дружить, — кричала Лаванда Балабос и пританцовывала, и ее сапфировые серьги — дар Ефрема Балабоса — подпрыгивали, — не обижайтесь, что
