следом, появляется, окутанная дымным облаком, — подобно ядру или пуле. Гузкин произнес «пых-пых», и взгляды друзей исследовали колечки дыма: какая мысль скрывается за этой завесой? Судя по энергичности пыханья, и мысль последует незаурядная. Гриша медлил, пыхал сигарой, готовил реплику. Так поступал Уинстон Черчилль на парламентских дебатах, когда решалась судьба Запада: знаменитый премьер привлекал к себе внимание курением сигар. Предмет гузкинского сообщения был родственен черчиллевскому. Гриша сказал «пых-пых», стряхнул пепел с сигары, пригладил бородку, постриженную на французский манер, и сказал:
— Идея Европы несостоятельна! — подобные обобщения услышишь не часто. Не зря друзья- эмигранты прислушивались к пыханью. — Зададимся вопросом, — Гриша в точности воспроизвел интонацию Бориса Кузина и усмехнулся фирменным кузинским смешком, ххе! — зададимся вопросом: та ли это Европа, которую мы привыкли именовать Западом? Когда мы ехали в Европу — мы ехали на Запад, не так ли? Но туда ли приехали, куда хотели? Европа живет вчерашним днем. Покой, — Гриша издал еще один смешок, — грозит перейти в вечный сон, — Гузкин уже опробовал эту речь на Клавдии, незадолго до того — на Барбаре, сегодняшний монолог давался легко. — Сонная Европа выпала из истории — вот и все.
— Инфляция, — сказал Кристиан Власов. — Ввели единую валюту — пусть! Но цены!
— Я был против единой валюты, — заметил Шухман, подняв палец. — Предсказывал в своей колонке в «Русской мысли», чем это чревато! Не прислушались! К моей заметке еще вернутся! Вспомнят Шухмана!
— Квартплата полезла вверх!
— Растерянность! — сказал Ефим Шухман. — В своей статье я сравнил правительство Ширака с правительством Даладье, а кабинет Шредера — с кабинетом Гинденбурга. Вялая политическая мысль, отсутствие лидеров! А угроза растет!
— Какая угроза? — спросил Махно.
— Мусульманство, — сказал Власов. — Давить надо гадов.
— Хватились! Словно раньше мусульман не было. Жарят кебабы, и пусть жарят.
— Раньше, — веско сказал Шухман, — враги цивилизации боялись Запада. Сегодня в наших рядах нет единства!
— Европа стала балластом Запада. В опасности западный проект, — сказал Гузкин. — Если надо пожертвовать Европой во имя западной идеи — что ж, я готов!
Гузкин добавил к сказанному «пых-пых» — как для того, чтобы снизить излишнюю декларативность (интеллигентный человек, он не терпел деклараций), так и для того, чтобы отделить дымовой цезурой существенное сообщение от последующих реплик. «В опасности западный проект!» — то была фраза Бориса Кузина, заимствованная из последних статей культуролога, но то, что для Кузина было игрой ума, Грише явилось в болезненной реальности.
— Что же теперь Европа — востоком станет? — спросил Махно.
— Давно на востоке живем, — сказал Власов с раздражением, — алжирцы, турки, негры — не повернешься. Ходим по Парижу, как по турецким баням.
— Закатилась Европа, — сказал Бердяефф печально, — думали: никогда не закатится. А она закатилась.
— Спросите меня, если хотите знать мое личное мнение! Европа не сумела ответить на исторический вызов. Взрывы одиннадцатого сентября стали началом новой эпохи, — подвел итог Шухман. Он уже в трех статьях написал эту фразу. Другие авторы в десятках других статей написали ту же самую фразу, и Ефим Шухман считал, что сделал открытие, которое тиражируют — причем без ссылок — иные издания.
— Падение Берлинской стены, — сказал Бердяефф, — вот начало новой эры. Личность, — Бердяефф выудил из коктейля вишенку, словно личность из толпы, вишенку съел, косточку выплюнул на блюдце и закончил фразу, — обрела свободу.
— Стена варварства рухнула, — сказал Шухман, — но варвары отплатили: взорвали дома!
— Подумаешь, проблема, — сказал Махно, — американцы сами себя взорвали, пусть сами разбираются.
— Как? — ахнул Шухман.
— Сами и взорвали, — сказал Эжен Махно, — больше некому.
— Может быть, сербы? — сказал Кристиан Власов, — КГБ? Не исключаю.
— Это арабы, — сказал Бердяефф.
— А провокацию на немецко-польской границе в тридцать девятом году, — спросил Махно, — поляки организовали?
— Кому еще взрывать? — воскликнул Шухман, — Несомненно, это — арабы.
— Вот и я говорю: кому еще кроме поляков? А некоторые говорят, мол, фрицы переоделись в польскую форму. Я считаю — вранье. Конечно, поляки первые напали на Третий рейх. Поляки подумали и решили: убьем парочку фашистов, насолим Гитлеру. Будет знать, сволочь! В расчет не приняли, простаки, что их страну захватят. Не все до конца рассчитали. Думали, с рук сойдет. А уж когда лагеря пошли, Бухенвальд, и всякое такое — тут они видят: маху дали.
— Стыдно шутить в такую минуту, — сказал Ефим Шухман. — Если европеец смеется над американской трагедией — что станет с цивилизацией?
— А что, — сказал Махно, — плакать мне, что ли? Может, гуманитарную помощь в Белый дом посылать? — Махно вывернул совершенно пустые карманы. — С пособия по безработице — пять центов? Сами себя взрывают, сами пусть плачут.
— Ты с ума сошел! Арабы взорвали! Они, изверги! Они, людоеды!
— Арабам — какой от этого прок? Их танками давят — вот и вся выгода. Зато Америке хорошо! Раньше — советы наций, конгрессы, съезды! А теперь: никого не спрашивай — валяй, дави кого хочешь! Повод нужен, чтобы законы отменить. Я считаю: правильно сделали, осточертел этот порядок. Туда не пойди, этого не бери, там подпишись, сюда взносы сдай! Воображаю, как американский президент извелся: шагу не ступи без отчета! Это же никакого терпения не хватит! Сидит, небось, на конгрессе ООН, смотрит на какого-нибудь придурка в чалме, и думает: вот от этой обезьяны зависят мои инвестиции. Ну, сколько можно! Бумажками обложили — чихнуть без разрешения нельзя! Куда ни плюнь — закон! Говоришь, арабы замучили? А налоговые инспектора чем лучше? С безработного три шкуры дерут.
— Не волнуйся, — сказал Власов, — налоги отменять не собираются.
— Зря, — сказал Махно. — Я бы с налогов начал. Если арабов надо прижать, — черт с ними, обойдемся без кебабов. Но и налоги надоели. Отменять законы — так все сразу.
— Нравственный закон, — сказал Бердяефф, — не отменим.
— Подумаешь, — сказал Махно, — если остальные отменим, этот тоже куда-нибудь денется.
— Минуточку! Если я правильно понимаю, ты утверждаешь, что была организована провокация, дающая право на войну? Я не ослышался? — палец Шухмана уперся в Махно.
— Да я не против! — воскликнул Махно. — Давно пора всех мочить, террористы тут ни при чем. А если первые напали террористы, почему мало народу убили?
— Как это мало? — ахнул Жиль Бердяефф. — Три тысячи душ!
— Проведем расследование, — сказал Эжен Махно. — Террорист выбирает огромный дом, чтобы взорвать больше людей. Если бы он хотел убить немного людей, он бы выбрал ателье или химчистку. Но нужна гора трупов, верно?
— Арабы, — горько сказал Шухман, вложив в это слово много чувства.
— Фашисты, — сказал Власов.
— Зло, — подтвердил Бердяефф, — не знает меры.
— А получается, что именно меру и знает! Взорвали за полчаса до начала рабочего дня, когда здание почти пустое. Если бы подождали полчаса, они бы пятьдесят тысяч угробили — вместо трех. Что, трудно посидеть, кофе попить? Скучно ждать — так газетку бы прочли, кроссворд разгадали. Зато — проку от взрыва сколько!
— Какой цинизм!
— Никакого цинизма, просто любопытно. Вот собрались в тайном притоне, карту на столе разложили. Посоветовались и решили: ударим до начала рабочего дня, а то еще убьем слишком много народа. Так получается?
