И всё так просто и… смешно.
А мне бы блеска полнолунья,
Лесов, закутанных в туман,
В глазах — свободы и безумья,
И ловко сотканный обман.
Чтобы по–волчьи улыбаться,
Ловить дыханья сбитый ритм,
И бесконечно упиваться
Разверстым остовом земным.
Я не такая, как другие,
И мне легко стремиться в ад!
Я отлила сама те гири,
Что нынче на весах лежат.
И я смеюсь в лицо тем многим,
Что всё дают советы мне –
Безликим сирым и убогим,
Таким блаженным на земле!
Я буду демоном в Геенне,
Носящим в пригоршнях огонь,
Мы с однодумцами моими
Поднимем кубки за Него!
И прямо в середине ада
Хлебнем кипящую смолу!
Вот нам награда и услада —
Себя и жизнь отдать Ему…
— У тебя есть Омут памяти?
Люциус смерил Гермиону задумчивым взглядом поверх полупустого бокала эльфийского вина.
— Найдем, — чуть прищуриваясь, ответил он.
Гермиона задумчиво выпустила изо рта дым, заклубившийся причудливыми завитками.
— Отвратительная маггловская привычка, — заметил старший Малфой.
— Ты говоришь, как моя бабушка Джин, — усмехнулась ведьма. И, помолчав, добавила: — Не спросишь, зачем мне Омут памяти?
— А ты ответишь?
— Пока нет, — немного подумав, вздохнула Гермиона.
— Так зачем же тогда спрашивать? — ухмыльнулся ее собеседник, ставя бокал на стол. — Пойдем?
— Пойдем, — решительно сказала женщина и встала, прихватывая висевшую на спинке стула сумочку. — С этим нужно покончить.
* * *
Люциус поставил неглубокий сосуд из черного мрамора, опоясанный по краю резными письменами и символами, на небольшой столик в комнате с камином, где когда?то так часто наследница Темного Лорда проводила время со своим отцом. Сосуд был пуст, и гладкий мрамор внутри отливал в свете зажженных в комнате свечей. Гермиона стояла, в странном оцепенении смотря на Омут памяти и чувствуя какую?то слабость в ногах.
— Кадмина, с тобой всё в порядке? — тихо спросил Люциус, внимательно изучая бледное лицо молодой женщины. — Помощь нужна?
— Нет, спасибо. Оставь меня одну, хорошо? — твердо попросила она.
— Я жду тебя, — каким?то мрачным тоном бросил мужчина, смерив ее неопределенным взглядом, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
С минуту Гермиона стояла, не шевелясь. Потом тряхнула головой и решительно вынула из сумочки стеклянную колбу, осторожно сломала сургучную печать и вытащила толстую пробку.
Из колбы исходило яркое серебристое свечение; мысли, непрерывно клубившиеся внутри, текли как?то вяло, будто были гуще, чем обыкновенные.
Гермиона вытряхнула содержимое колбы в чашу, и оно медленно, тягучей лентой тумана опало внутрь, заскользив по гладкому мрамору сосуда. На поверхности тут же появилась рябь, будто невидимый и неощутимый ветер встревожил ее.
Молодая ведьма вздохнула и вытащила палочку. Легонько коснулась мыслей в чаше ее кончиком, убрала в карман. Молочно–белая гладь стала прозрачной, как стекло.
Гермиона бросила быстрый взгляд в сосуд — в нем вместо дна виднелись сверху небольшая уютная комната и красивая женщина лет сорока, что?то писавшая за столом на длинном свитке пергамента. Гермиона вздохнула снова и внезапно решилась.
Не раздумывая больше, она уверенно дотронулась кончиками пальцев до маслянисто–тягучей поверхности.
Комната с камином покачнулась, ледяной черный водоворот подхватил молодую ведьму и всосал внутрь, в недра Омута памяти, в воспоминания Аделаиды Афельберг…
…Гермиона коснулась ногами пушистого домашнего ковра. В комнате было сумрачно, на улице темнело, и две зажженные на камине свечи слабо разгоняли сгущающийся мрак.
За окном в саду еще лежал снег. Ветер срывал с веток голых деревьев белые шапки, и они легкими вихрями уносились вниз, развеиваясь на лету. Где?то среди неясных в сумерках очертаний заснеженного сада мелькнула черная фигура, а чуть дальше — еще одна, и легкой поволокой окутал пространство едва заметный, тут же растаявший туман заклинания.
У этого воспоминания были неровные края. Не оборванные, как если насильственно отобрать у человека мысль, и не гладкие, как когда он эту мысль извлекает из своего сознания сам. Края воспоминания Аделаиды Афельберг были будто разъедены кислотой, изуродованы и обожжены. Полумна говорила, что это — единственное, что уцелело в ее сознании. Уцелело после чего?..
Снизу раздался приглушенный удар дверного молотка. Статная красивая женщина подняла голову и взмахом палочки зажгла в комнате многочисленные свечи в высоких канделябрах. Сразу стало светло и уютно. Женщина вновь обмакнула в чернильницу перо и продолжила свое занятие.
Прошло примерно пять минут полной тишины, нарушаемой только скрипом пера и дыханием незнакомой женщины. Своего дыхания Гермиона не слышала.
Она еще раз огляделась: уютная, дорого обставленная комната напоминала кабинет. Вдали на стене — пустой портрет в золоченой раме; шкафы, полные книг, незажженный мраморный камин. Взгляд Гермионы упал на выпуск «Ежедневного пророка», лежащий на письменном столе с краю, по левую руку от женщины. В правом верхнем углу она увидела дату — восемнадцатое марта 2003–го года. Это было всего несколько месяцев назад…
Из коридора послышались торопливые, переходящие на бег, шаги. В дверь без стука ворвался дворецкий, бледный, с искаженным ужасом старческим лицом.
— Великий Мерлин, Бенедиктус, в чем дело?! — подскочила хозяйка, высоко поднимая точеные черные брови. На пергаменте под ее руками расползлась огромная чернильная клякса. — Как вы?..
— Мадам, там, там… К вам…
— Да в чем дело?! — негодуя, спросила женщина, бросая взгляд на испорченное письмо.
— Ч–ч-черная Вдова! — побелевшими губами вымолвил дворецкий. — Т?то есть, п–простите, — быстро исправился он, — Леди Волдеморт ожидает в гостиной.
Женщина резко побледнела, но на ее лице отразилась только досадливая злоба.
— Передайте, что Винни нет. Уже давно. И, скорее всего, не будет.
— Но, мадам, — пролепетал старик, комкая в руках белую полотняную салфетку, — она говорит… Она пришла к вам.
Женщина вздрогнула и досаду на ее лице волной сменила растерянность, быстро превращающаяся в панический ужас.
