Безумно холодный

— Ты позвонил Франческе?

— Она уже едет сюда.

— Ну, позвонишь ей еще раз из участка. Уверена, она не будет возражать против дополнительного путешествия. Как она выставляет тете счет? По миллисекундам? — невозмутимо спросила лейтенант.

— Обхохочешься, Лоретта.

Посмотрев вниз, он заметил, как подернулся уголок ее рта — это его разозлило. Это не смешно. Это ужасно.

— Ладно. Пошли.

Он повернулся и на долю секунды встретился глазами с Кэт прежде, чем перевести многозначительный взгляд на Алекса. Он надеялся, что его послание кристально ясно, и, судя по безумному взгляду, полученному в ответ, оно было получено: если что-то случится с ней, что-то определенно случится с тобой.

КАТЕ ВДРУГ пришло в голову, что в присутствии Мэрилин было нечто тонизирующее. Во-первых, при матери у нее никогда не случалось проблем с дыханием. Никогда. Она просто не решалась часто дышать. Эмоциональные кризисы лучше переживать в кругу друзей и любимых — тех, кто заботиться о тебе больше, чем о себе самом. В этом плане, ее мать оказывалась за бортом. Еще одним преимуществом присутствия Мэрилин были неизменные правила игры. Они всегда сохраняли однозначность. Им всегда следовали все заинтересованные стороны. Вежливость — благодетель выше истины. Украшение дневного порядка.

Кэт была так рада, что оделась в черное.

— Катя, серьезно, ты слишком стара для подобных штучек. — После нескольких секунд злорадства, вызванного уходом Хокинса, Мэрилин обратила свое внимание к дочери. — Этот человек — преступник в лучшем случае, в худшем — убийца. И мне плевать, что там говорилось в оправдательном приговоре. Мне казалось, что ты выучила этот урок. То, как настойчиво ты липнешь к нему, стоит тебе оказаться хоть в сотне миль от родного штата — штата, прошу тебя не забывать, который дал нам шанс служить столице нашей родины — отвратительно, да, отвратительно.

Боже, ее мать, воистину, была просто поразительной. Она привела морскую пехоту, чтобы отчитать дочь.

— Я действительно думала, что ты в опасности. Этот мужчина не тот, кем кажется.

— Не тот? — Сыграла дурочку Катя. Мэрилин никогда не ожидала от нее многого, и со временем она поняла, что самое лучшее — соответствовать ее ожиданиям. Радар ее матери так и не отметил огромного успеха художественных галерей. То была изысканная, интеллектуальная, культурная карьера, которая полностью соответствовала имиджу Мэрилин как изысканного, интеллектуального и культурного политика — никакой другой оценки не существовало. Подобный успех был излишне приземленным в глазах Мэрилин, поэтому Катя оставляла его при себе.

Ее матери это было неинтересно.

— Нет, дорогая моя. Не тот. О, я так скучала по тебе. — Мэрилин пошла к ней навстречу, раскинув руки в стороны, и Кэт постаралась собраться с силами и подготовиться к этому формальному объятью, воздушному поцелую — зависанию над каждой из щек, которое гарантировало, что никто не смазал помаду и не оставил ее следы на коже. То была старая пьеса, сценарий которой носил название «Приветствие». Она всегда следовала за «Нравоучением», и никогда не предшествовала ему.

Мэрилин всегда начинала с наставлений. Наставления создавали комфортную для нее атмосферу. Ей нравилось указывать людям, что делать, и она всегда была права — осознание этого приносило ей безграничный комфорт.

Конечно, все это доставляло окружающим страдания, но Мэрилин не особо заботили чужие чувство — ведь ее собственные были куда интереснее.

Катя вытерпела фальшивое прикосновение губ к своей щеке. Вытерпела и легкое сжатие плеч. Когда все закончилось, Мэрилин снова обошла стол, чтобы встать перед прилавком.

— Не волнуйся, дорогая. Очевидно, этот мужчина некоторым образом очарован тобой, но об этом можно позаботиться, — продолжила ее мать, и на секунду Кэт засомневалась, сможет ли удержать в норме свое дыхание, как сильно бы ни старалась. Материнские представления о том, как нужно «позаботиться», стали ее самым страшным кошмаром.

Вернее, они были ее самым страшным кошмаром. Арест Хокинса, случившийся три минуты назад, стал ее самым страшным кошмаром. И она не собиралась сидеть на попе ровно, пока он отправляется в тюрьму. Самое полезное, что она могла сделать для него, — занять мать и удерживать ее как можно дальше от него, позволить ей решить, что ситуация находится под ее контролем. В противном случае, Мэрилин стала бы куда менее управляемой и куда более опасной.

И Кэт нужно было сделать телефонный звонок — один единственный.

Она уже, было, потянулась за мобильником, как заметила излишнее возбуждение матери. Тревожная дрожь пробежала вниз по позвонкам. А, взглянув на материнскую свиту, состоявшую из четверых мужчин и одной женщины, она заметила, что все они настороженно следят за каждым движением матери, словно предвидят катастрофу. В двух мужчинах Кэт узнала помощников; женщина, Линда Гудрич, была персональным ассистентом. Другие двое мужчин выглядели как телохранители, но не нанятые со стороны, а правительственные.

— Ты должна знать, что вспылыли кое-какие улики, — сказала Мэрилин, меряя шагами небольшое пространство посреди лофта. Голос ее был натянутым, сдержанным.

Эти слова были явно обращены к Кате, и из обострившегося чувства самосохранения она ответила:

— Улики?

— Да. — Короткое, отрывистое слово. — Вот почему все это стало так важно, так чрезвычайно необходимо.

Катя припоминала, что ее мать совсем недавно уже употребляла это словосочетание: в новостях, когда потворствовала военному захвату армией Соединенных Штатов какой-то маленькой страны Третьего мира. Чрезвычайно необходимо.

— Ты должна знать, что я это просто так не оставлю, — голос ее матери задрожал, и Кэт начала понимать, почему ее помощники выглядят столь нервными. Дрожащие сенаторы — опасные сенаторы, а от слова «не оставлю» веяло катастрофой. — Ты должна была сказать мне, Катя. Тебе следовал мне все рассказать. О нем могли бы позаботиться еще в тюрьме.

О, Боже. Тревожный сигнал взвыл на полную мощность. Вот опять появилось что-то, о чем ее мать могла «позаботиться», и это «что-то» явно имело отношение к Хокинсу. Нервный холодок на позвонках рос, грозя превратиться в огромную приливную волну.

— Точно так же, как он позаботился о том мужчине в Кэньон Сити. — Ее мать развернулась на одном месте и прошла к другому концу кофейного столика. — Не о том, которого он убил открыто, а другого.

— О ч-чем, черт возьми, ты говоришь? — едва выдавила она, ей вдруг стало трудно дышать.

— Катя. — Алекс двинулся вперед. На его лице застыло выражение глубокой озабоченности, но ее мать одернула его.

— Не лезь, Чэнг. Ты уволен, а ей пришло время все узнать. Я достаточно долго защищала ее от правды.

Если даже этого не было достаточно, чтобы заледенить кровь Кати, то она не могла себе представить, что для этого необходимо. Представления Мэрилин о защите неизбежно опускались до эмоционального шантажа/ментальных пыток/изощренных манипуляционных схем, которые могли включать все, что угодно, кроме правды. Словно ее мать была рождена с генетической предрасположенностью к спиндокторингу. Каждое ее слово было вывернуто наизнанку. Сама она видела в этом один из своих величайших природных талантов — умение отклониться от правды в любой ситуации.

— Я знаю, что его посадили за убийство Джонатана. — Мать начала аккуратно выбирать дорожку. — И, если бы существовала хоть малейшая возможность снова открыть дело, я бы сделала все, чтобы справедливость восторжествовала. Большой Джон прошел все круги ада после того, как убийца его сына вышел на свободу. Круги ада! Вот почему он оставил публичную жизнь, и, согласившись стать главой моего предвыборного штаба, он сделал даже больший вклад в наше дело. Я чувствую, что обязана ему. Обязана восстановить справедливость.