Вторжение

почти не кормили. Вы помните, кем были в минувших ипостасях?

— Смутно, — ответил Станислав Гагарин. — Но то, что я был вами, несомненно…

Товарищ Сталин мелко-мелко закашлялся. Вождь смеялся.

— Это вовсе не трудно — быть товарищем Сталиным, — сказал он, усаживаясь за кухонный стол напротив хозяина. — Каждый из нас, понимаешь, немножко товарищ Сталин. Вы ешьте, ешьте! Удалась овсяная каша? В Ином Мире я готовлю ее мистеру Черчиллю. Он же обучает меня искусству каменщика. Тут лорд Уинстон крупный, понимаешь, мастер.

— Точь-в-точь как варит моя жена, — улыбнулся писатель. — До сих пор это никому, кроме нее, не удавалось.

Сталин вздохнул.

— Что овсяная каша… Если бы мне или кому другому удавалось бы так удачно варить иную кашу. Тот процесс, за который я во время óно с юношеской, понимаешь, беззаветностью взялся, оказался далеко не простым, не однозначным и не всегда праведным, хотя он и казался нам таковым в молодые годы. Вот и кофе остыл… Давайте я подогрею.

«Он заботлив, как мой Верунчик», — подумал Станислав Гагарин и теперь уже без смущения увидел, что у Иосифа Виссарионовича благодарно блеснули желто-коричневые, тигриные глаза.

— Пока вы спали, я статью вашу вспомнил, — снова заговорил вождь, подлив писателю кофе в чашку. — Ту, что в «Дневнике Отечества» Второго тома «Ратных приключений». Вы о некоем сальеризме обмолвились, сопоставляя сие явление с моей личностью. В каком смысле, понимаешь, вы хотели высказаться подобным образом?

Станислав Гагарин отпил глоток кофе и отодвинул чашку.

— Как вам сказать… Теперь, после личного знакомства с вами я бы этого не написал, Иосиф Виссарионович. Конечно, вы не тот Сталин, который похоронен у Кремлевской стены, но все же, все же… А про сальеризм я написал… Ну в том смысле, что вы завидовали гению Ленина и, будучи неспособным создать нечто, свое, старались похерить все, что исходило от Старика.

«Не слишком ли я с ним резок?» — подумал писатель.

— Нет, в самый раз, — вслух заверил его вождь. — Обычный ход размышлений, утвердившийся, понимаешь, в сознании ваших людей после Двадцатого съезда партии. Это все Микита наколбасил, тот еще догматик, ему бы гопак в сельском клубе плясать, а не политикой заниматься. Впрочем, человек он добрый. Мы с ним на Том Свете играем в шахматы. Оказывается, Хрущев — гениальный, понимаешь, шахматист, его никто еще не обыграл, ни Алехин, ни Капабланка, ни ваш покорный слуга.

— Вы играете в шахматы? — удивился Станислав Гагарин.

— Делю третье место с Рама Чана Дринком, — гордо выпрямился Иосиф Виссарионович. — Не слыхали? Древнеиндийский изобретатель шахмат. Но мы оба — щенки по сравнению с Микитой. Его никто еще, понимаешь, не обыграл. Так что же с сальеризмом?

— По-моему, бред это собачий…

— Нет, вовсе не бред, — возразил Сталин. — Тут есть нечто… Хотя, поверьте, Ленину я, товарищ Сталин, никогда не завидовал. Чувство раздражения, понимаешь, он у меня вызывал, это точно. Уже после его смерти, конечно. Вернее, раздражали надутые фанфароны из его окружения. Они так неудержимо кичились близостью к нему, нещадно эксплуатировали память об Ильиче… Словом, вы меня понимаете.

— Понимаю, — просто сказал Станислав Гагарин.

Ну и хорошо. Тогда я вам другое скажу. Обвинение в сальеризме немыслимо еще и потому, что я… Ладно, открою вам собственную, самую, пожалуй, сокровенную тайну.

— Подождите! — остановил его писатель. — Мне пришло в голову сейчас, что сам пойму это по дороге в Россарио из Санта-Фе, когда мы окажемся через месяц вместе с Верой в Аргентине. Не так ли?

— Совершенно верно, — согласился Сталин. — У вас с собой будет рукопись романа Слепухина «Пантократор», где автор довольно четко сформулировал, понимаешь, идею, которой я хочу с вами поделиться сейчас.

— Но ведь это некое нарушение законов детерминизма, причинности, одним словом, — растерянно проговорил писатель. — Вы хотите рассказать мне нечто сейчас, в апреле 1990 года, поведать то, до чего я сам додумался в мае? Не вяжется…

— А что у нас с вами вяжется в этом необыкновенном, понимаешь, романе? — усмехнулся вождь. — Тогда, в Аргентине, вы покинули Санта-Фе и двинулись на юго-восток, в Россарио, а утреннее солнце было не перед вами, а за кормой автобуса…

— Но это еще будет! — воскликнул писатель.

— Что мы знаем о том, что будет, и о том, что было, — элегически промолвил Отец народов. — Примите еще один вариант Загадки Сталина, и пусть иные доказывают, что это вовсе не так. Когда я разочаровался в марксизме и до конца осознал пагубность этого учения для человечества, в моем сознании, тогда я был еще товарищем Сталиным при исполнении, а не тем, понимаешь, кем являюсь сейчас, родилась Большая Идея. Можете назвать ее гениальной, ибо по значимости для мира она и была такой.

Писатель с интересом смотрел на вождя.

— Одну идею вы уже реализовали, — сказал он. — И получили титул Великого… И я полагал, что вам дали его за победу марксизма в отдельно взятой стране.

Сталин скорбно покачал головой.

— Эта победа лишь часть моего плана, — со вздохом проговорил он. — Идея была в том, чтобы довести до абсурда, навсегда заклеймить бредовые, понимаешь, догматические учения полоумного сыночка адвоката-выкреста. А как мне это было сделать? Вступить в схоластический спор с затруханными педерастами в академических мантиях? Для товарища Сталина это неприемлемо, понимаешь… Тогда я и задумал провести глобальный эксперимент на гигантском полигоне, занимающим шестую, понимаешь, часть суши.

— Побольше, — криво усмехнувшись, заметил Гагарин. — Китай, Корея, Вьетнам, страны народной демократии…

— Это было уже потом, — отмахнулся вождь. — Идея социал-абсурдизма, назовем это так, сложилась в моем, понимаешь, сознании, в конце двадцатых годов. Окончательно все понял, когда собрался в Сибирь выбивать хлеб из тамошних мужиков…

— Подождите! — остановил Сталина писатель.

Он сорвался с места, прошел в торцевую комнату, где в книжном шкафу, купленном еще в Екатеринбурге, стояли самые дорогие для него книги: «История» Карамзина 1818 года издания, двухтомник Андрея Дикого, «Горбачевизм» Александра Зиновьева, серьезная, изданная в юаровском Иоганнесбурге монография Дугласа Рида и «Социализм как явление мировой истории» Игоря Шафаревича.

Книгу, которую переплел ему в прошлом году Милюшин, это было единственным, что раскавыченный фидор делал профессионально, писатель и принес сейчас на кухню.

— Серьезное сочинение, — уважительно произнес Иосиф Виссарионович, — хотя и в нем член- корреспондент даже не намекнул на возможность подлинной, понимаешь, отвратности товарища Сталина по отношению к самой сути марксистской идеи.

— Вряд ли кто смог бы додуматься до этого, — с сомнением выпятил бородатый подбородок Станислав Гагарин. — Вообразить себе, что товарищ Сталин нарочито действовал во имя дискредитации ленинского учения… Хотя… в этом есть нечто.

— Вот-вот! — оживился Сталин, ткнув в сторону сочинителя мундштуком трубки. — Теперь и вы находите… Но разве самому не приходила прежде подобная мысль?

— Ежели честно, то скорее подбиралась, — признался Станислав Гагарин. — Но робко, на краешке сознания… А затем я инстинктивно пугался ее и тотчас же гнал обратно, не давая оформиться более или менее зримо. И когда прочитал роман Слепухина «Пантократор»…

— Сочинение лежит у вас на письменном столе, — уточнил Иосиф Виссарионович.

— Лежит, — согласился председатель «Отечества». — Не знаю, что с ним делать…

— Напечатайте, — посоветовал вождь. — В сборнике «Ратные приключения».

— Какие уж там ратные, у Слепухина, — усмехнулся Гагарин.