смертному, на что еще остается надеяться? Юния Клавдилла потеряна навсегда!
Процессия неторопливо направилась на Палатин, к дому Ливии. Там многочисленных гостей ожидало роскошное пиршество. Кальпурния постаралась угодить каждому приглашенному, выведав его вкусы через домашних рабов. Глотая слезы обиды, она распоряжалась челядью, из последних сил стараясь сохранять спокойствие. Но она не преминула лично встретить новобрачных у порога, наблюдая, как Юния хмурит брови, заметив ее. Калигула сжал жене руку, она поняла этот знак. Что ж, расплата уже близка!
Макрон с облегчением возлег на ложе, вытянув уставшие ноги. Он разглядывал новобрачных. Гай Цезарь заботливо подвигал Юнии лучшие блюда, что-то шептал на ухо, она хитро щурилась и счастливо улыбалась. Макрон отдал бы все богатства в тот миг, чтобы она хоть раз так улыбнулась ему. Энния возлегла рядом, и он едва сдержался, чтоб не сказать ей какую-нибудь колкость, но она неожиданно ласково взглянула из-под опущенных ресниц и провела рукой по его седым волосам. И он расслабился, чувствуя тепло жены, а она, точно играя с ним, крепче прижалась к его чреслам, и он почувствовал нарастающее возбуждение.
Гости пировали, огромный триклиний был забит битком, Силан распорядился принести столы и низкие лавки для приглашенных рангом пониже. Кравчие сбились с ног, разнося все новые и новые блюда, виночерпии опустошили уже более десятка огромных амфор с дорогим вином, повара выбивались из сил. Рабыни, разбрызгивающие благовония, посыпающие пол лепестками и меняющие гостям синфесисы, валились с ног от усталости. Актеры без конца чередовали маски на сцене, веселя гостей забавными пантомимами и застольными песнями. В тот момент, казалось, рухнут колонны, до чего все дружно подхватывали непристойные куплеты на незатейливый мотив. Гости призывали молодых без конца целоваться, и те с удовольствием откликались на эти просьбы, разгоряченные вином, забывая иногда, что не одни. Макрон все крепче сжимал в объятиях Эннию, чувствуя, что пьянеет все больше и больше.
На улице стемнело. И наступило время последней части церемонии конфарреации – введение новобрачной в дом супруга. Шествие отправилось из дома в тот момент, когда яркая Венера засияла на темном небосводе. Те, кто после пира смог подняться на ноги, шли нестройными рядами, покачиваясь и распевая непристойные песенки. Во главе шагали друзья со свадебными факелами из сосны. Вслед двигались новобрачные, идущие по обеим сторонам от Марка Юния. Он, стоя несколько позади, подтолкнул их друг к другу и сказал дочери, чтобы та взяла правой рукой правую руку мужа. Тогда Фабий Персик, Луций Лициний и Марк Виниций подошли к Клавдилле, надвинувшей, по обычаю, покрывало до самых глаз, и притворно стали вырывать ее из рук отца. Лициний и Виниций взяли ее за руки, а Фабий пошел впереди с факелом из боярышника. Перед ними ступала Гемма с прялкой и веретеном и Ботер с ивовой корзинкой с разными принадлежностями женского рукоделия, к которым Юния никогда не прикасалась.
Открывали шествие носилки со статуями четырех божеств. Это были Югатин, бог ярма; Домидука, ведущий женщину к дому ее мужа; Домитий, вводящий ее в дом, и Мантурна, которая заставляет ее там остаться. Всем гостям также раздали факелы из соснового дерева, и над шумной процессией витал крепкий аромат смолы. Гости выкрикивали фесценнины, заставляя новобрачную краснеть под своей огненной фатой, переливающейся в отблесках пламени, а провожающая толпа зевак сотнями глоток орала: «Таласса! Таласса!»[15] Подружки невесты хлопали в ладоши, присоединяя свои голоса к фесценнинам.
Наконец эта шумная процессия приблизилась ко дворцу Тиберия. Вход был украшен цветочными гирляндами, и дворцовая челядь высыпала встречать новобрачных. Калигула важно встал перед дверью, слегка покачиваясь, и важно спросил у Юнии:
– Кто ты?
– Где ты будешь, Гай, там и я буду, Гайя! – ответила она старинной формулой.
Тогда Виниций предложил ей факел и воду, она прикоснулась к ним в знак того, что отныне будет покорна своему мужу, со смехом прикрепила к двери шерстяные ленты, поданные Силаном. Это означало, что она будет хорошей пряхой, и помазала косяк свиным и волчьим салом, которые ей подал в горшочках Макрон, для предотвращения колдовства.
Потом, громко смеясь, Энния, Друзилла и Ливилла подняли ее, чтобы перенести через порог. В это время новобрачный и его друзья разбрасывали золоченые орехи и мелкие монеты. Фабий Персик, размахнувшись, кинул в толпу факел из боярышника, который тут же с громкими криками был расколот на сотни щепок, счастливым обладателям которых боги дарили долгую жизнь. Толпа дралась за каждую лучинку.
Едва Клавдилла вступила в атриум, как ее усадили на почетное кресло, покрытое шерстью, и вручили ключ – символ управления домом, а Калигула преподнес ей на подносе груду золотых монет. Они вместе разломили мягкий фар, жертвенный пирог новобрачных, посвятив его пенатам и Лару.
Затем гостей препроводили в триклиний, и опять начался пир. А ко времени, когда ложатся спать, Ливилла, Друзилла и Энния с белыми венками на головах отвели Клавдиллу на брачное ложе. Невидимый хор юношей и девушек исполнял свадебную песнь под аккомпанемент флейты.
«Обитатель Геликонского холма, сын Венеры Урании, ты, который привлекаешь к супругу нежную деву, бог гименея, Гимен, Гимен, бог гименея.
Увенчай свое чело цветами и майораном; возьми свадебную фату, приди сюда, приветливое божество, приди в желтой сандалии на белой как снег ноге.
Увлеченный сегодняшним весельем, присоедини свой серебристый голос к нашей песни гименея; своей легкой стопой ударяй землю и взволнуй своею рукой пламя горящей сосны.
Призови в это жилище ту, которая должна здесь царить. Пусть она возгорится желанием к своему молодому мужу, пусть любовь увлечет ее душу, пусть обовьется она, как плющ обвивает вяз».
Юния с доброй усмешкой слушала старинные слова. Желание и так бушует в ней, а любовь завладела сердцем уже много лет назад, и ни к чему страстные призывы бога Гимена. Неожиданно ворвались веселые Фабий, Лициний и Виниций. Они схватили Клавдиллу за руки и насильно усадили на колени к маленькому Приапу, которого Юния в углу даже и не заметила. Они прижали ее к его огромному выпирающему фаллосу и так оставили, увлекая прочь за собой подружек.
Макрон последним уходил из комнаты новобрачных и, прежде чем задвинуть занавес, обернулся. Юния сидела, такая тонкая и хрупкая, на коленях у безобразной статуэтки, взгляд ее был отрешен, счастливая улыбка блуждала на ярких карминовых губах, она вся напряглась в ожидании супруга. Но неожиданно она перевела взгляд на него, и в глазах ее засверкал холодный блеск.
– Что ты медлишь, Невий Серторий? – тихо и как-то зловеще спросила она.
– Ты не жалеешь?
– Нет, Невий Серторий, и не пожалею никогда, – сказала она. – Не тешь себя бесплотными призраками. Я не стану твоей. Я счастлива. Почему ты не смиришься с этим до сих пор?
Макрон закрыл лицо руками и, пошатываясь, вышел. В перистиле он прислонился к одной из колонн, вдыхая аромат цветов. Будто сквозь пелену слышал он веселые голоса, слышал, как вели Калигулу к брачному ложу, как звенели смех и свадебные песни подружек, растерявших белые венки, слышал громкие голоса Виниция и Фабия Персика. И когда наконец Серторий понял, что все удалились обратно в триклиний и новобрачные возлегли на ложе, он горько заплакал впервые в жизни скупыми мужскими слезами.
XXXV
Гай витал в небесах, потягивая вино на пиршественном ложе. Тучный Силан без конца толкал его в бок, поднимая золотую чашу. Калигула отмахивался от пьяного прилипчивого тестя, ожидая, когда за ним придут, чтобы вести его на брачное ложе.
Со смехом вбежали Ливилла и Друзилла. Их белоснежные столы были в винных пятнах, они шатались, поддерживая друг друга.
– Брат, готовься! – крикнула Друзилла. – Фабий уже усадил твою супругу на колени Приапа. Не боишься, что его фаллос покажется ей более привлекательным?
Довольная своей шуткой, она громко расхохоталась, ей вторила Ливилла, а следом и те, кто расслышал эту фесценнину. Гай потянулся к столу и, ухватив полную чашу, плеснул в сторону сестер. Они завизжали и спрятались за широкую колонну. Пьяный Фабий взял Калигулу за руку и повел его в кубикулу новобрачных. Напевая непристойные куплеты, рядом с трудом плелись те, кто еще смог подняться.
– А где мой посаженый отец? – громко поинтересовался Гай у входа. – По обычаю, он должен распахнуть предо мной занавес!
