Сбылось пророчество Васи Аксенова, и Крым стал островом.
Но даже Аксенов с его фантазией не мог предположить, что отделение на этом не закончится и Крым тоже распадется на ряд независимых районов, лагун и утесов, на одном из которых я сейчас и нахожусь с видом на жительство на высоте двадцать метров над уровнем моря.
Впрочем, не жалуюсь, утес как утес, условия по нынешним временам неплохие: есть вода, рыба, водоросли… Рыба, правда, радиоактивна, зато водоросли содержат фосфор. Поэтому рыба, поедая водоросли, нейтрализуется, превращаясь в фосфор, а я, питаясь рыбой, свечусь во тьме, отчего проходящие мимо пароходы принимают меня за маяк и обходят стороной…
Но не в этом главные трудности! Главная беда для нас, эмигрантов, – отсутствие вестей с родины. Поэтому, Аркадий, можешь представить, какой крик радости я испустил, когда обнаружил в проплывавшей мимо бутылке твое письмо.
Спасибо, друг! Проглядывая размытый текст, обнаружил всего несколько знакомых слов… Что-то про Ельцина… про МХАТ… Сердце застучало. Я чуть не расплакался.
Боже мой, подумал я, как интересна ваша жизнь на пятнадцатом году перестройки, на десятом году осуществления знаменитой экономической программы «500 дней»!
Только отсюда, с высоты утеса, сидя голой задницей на камне, начинаешь понимать, как мы были несправедливы к собственной перестроечной жизни конца 80-х, как не умели ценить ее достоинств.
Разве это было не счастье – зайти в пустой магазин и поболтать со скучающим продавцом о житье- бытье?
Разве это не радость – в дождливую погоду сесть в свой старенький автомобиль, в котором давно нет бензина и колес, но зато еще работают «дворники», и, включив их, можно подолгу наблюдать, как красиво сбегают серебристые капли со стекол?
А вечером, придя в нетопленый дом, выпить рюмку одеколона, закурить чинарик, найденный в подъезде, и сесть у телевизора, где по всем программам выступают депутаты. И уже совсем ночью, обалдев от мнений и прений, юркнуть в теплую постель, которую нагрела жена, спящая там в шубе…
Все это огромное счастье, Аркадий! Запомни!
Я пишу это письмо с болью, ибо выцарапываю его обломком гранита на скале и боюсь, что набегающая волна смоет это послание вместе со мной.
Если это случится и археологи найдут мою наскальную надпись, я бы хотел, чтоб они не искали ее расшифровку в культуре древних этрусков, а знали, что она была написана свободным постсоветским человеком, чья свобода достигла абсолюта. Подскажи им это, Аркадий!
И еще. Растолкуй людям, что не бывает трудностей, которые не становились бы удовольствиями, переходя в разряд воспоминаний.
За сим прощай, друг! Держитесь там, на материке… Мысленно с вами!
Если рискнешь написать еще, брось бутылку по такому адресу:
«Бывший СССР. Бывший Крым. Бывший Пик социализма, ныне – Вторая демократическая впадина. Пещера номер один. Копать до упора…
Если кто-то откликнется – спросить Гришу».
Из неопубликованного
Сказка про седого волка
…Когда это было: давно ль – недавно, точно не скажу. Лет двадцать назад, так что для молодых это – невесть когда, а для моих сверстников – вчера. Мне тогда этот случай и рассказали… Я его записал, как взаправдашний рассказ. А теперь принес печатать, говорят, это – сказка. Ну, сказка так сказка, тем, кто печатает – видней…
В общем, жил-поживал в те годы в Москве младший бухгалтер по фамилии Семечкин. Фамилия, прямо скажем, не впечатляющая. А имя было – Марк Борисович. Тоже, как говорится, хвастать особенно нечем. И работал он на какой-то маленькой фабрике, делал свои маленькие бухгалтерские расчеты и ни в какую большую политику не лез. Только правильно пелось в одной тогдашней песне: «На большой-большой планете мы с тобой – за все в ответе!»… Так оно и получилось.
Вызывают вдруг Марка Борисовича Семечкина в профком и говорят:
– Марк Борисович, знаете ли вы, что приезжает к нам с официальным визитом Президент Маландии Хосе-Мария-Ибрагим?
– Как же, как же, – говорит Марк Борисович, – сегодня по «Маяку» слышал.
– Ну, вот, – говорят ему, – это хорошо, что вы политически подкованы.
– Маландия – это важная для нас страна, то ли в Южной Америке, то ли в Северной Африке.
– Правильно, – говорят ему, – это хорошо, что вы так подкованы, поедете его встречать.
– Как же так, – говорит Семечкин, – у меня отчет. Дебет-кредит, то, се… Нельзя ли кого-нибудь другого?
– Никак, – говорят, – нельзя! У нас разнарядка – выделить десять человек на встречу… Маландия, важная для нас страна, то ли в Южной Америке, то ли в Северной Африке. А вы и так, когда из другой Маландии приезжали, отлынивали… Так что сейчас быстро одевайтесь потеплей и в автобус…
Надо так надо! Надел Марк Борисович пальто, теплую шапку свою и поехал на встречу. Привезли их всех к Аэродрому, дали в руки флажки маландийские и велели махать, но не сильно, чтоб не нервировать охрану… Стоит Марк Борисович, машет и видит – подлетает самолет и выходит оттуда маландийский Президент по имени Хосе-Мария-Ибрагим! Навстречу ему идет наш тогдашний Президент. Фамилию его тоже подзабыли, а имя вроде Николай Викторович. Обнялись они, по тогдашнему президентскому обычаю, расцеловались в губы, откозыряли почетному караулу и пошли народ приветствовать.
Хосе-Мария рукой машет, встречающие ему в ответ, и, конечно, Марк Борисович в их числе… И вдруг чувствует Марк Борисович, что останавливает на нем свой взгляд маландийский Президент. И глаза его загораются… И он даже делает шаг вперед и протягивает руку Марку Борисовичу. И Марк Борисович ему руку пожимает и даже говорит почему-то по-индийски: «Хинди – русси, бахай, бахай!»… Президент еще больше улыбается и что-то шепчет переводчику. А переводчик уже по-русски говорит:
– Кто вы, сэр?
– Я – Семечкин, – говорит Семечкин.
Президент ужасно радуется и что-то опять говорит. И переводчик переводит:
– Господин Семечкин! Господин Президент очень рад знакомству и просил бы вас пожаловать сегодня в Маландийское посольство, где он дает торжественный ужин в честь прибытия. Могли бы вы, мистер Семечкин, найти на это время?
Марк Борисович совсем опешил и смотрит испуганно на охрану, поскольку не знает, может найти он время или нет. Но охрана стоит с каменными лицами и никаких знаков не подает.
– Ну как? Придете или нет? – спрашивает переводчик.
– Приду, – говорит Семечкин и падает в обморок.
Президент дальше пошел, а Семечкина оттащили встречающие, дали валерианки и понесли в автобус.
Приезжает Семечкин обратно на фабрику, бежит в профком, все рассказывает. В профкоме все ужасно удивляются и ведут его в отдел кадров, потому что там люди более компетентные по таким вопросам. Отдел кадров тоже удивляется, чего это вдруг Семечкин так Президенту приглянулся, начинает выяснять: не родственники ли они, а может, знакомые?
– Первый раз вижу! – плачет Семечкин. – А родственников у меня не только в Маландии, но и на нашей территории никого. Сирота я. И женился на сироте… И двое детей у меня тоже сироты…
– Тогда, – говорит профком, – это ошибка. Не волнуйтесь!
– Как же не волноваться? – говорит Семечкин. – Мне же надо знать: идти мне или не идти?
Отдел кадров звонит куда-то по начальству, выясняет, потом говорит:
– Есть мнение вам пока никуда не ходить. Езжайте домой, не волнуйтесь. Если что – вам позвонят.
– Как же? – не унимается Семечкин. – У меня и телефона дома нет.
– Не волнуйтесь, – говорят. – Если что, вам в дверь позвонят.
Ладно. Поехал Семечкин в свои Черемушки (они тогда, как и теперь, Черемушками назывались), надел
