Фуко, прежде всего, фиксирует ее программный И.: 'история, генеалогически направляемая, имеет целью не обнаружить корни нашей идентичности, но, напротив, упорствовать в ее рассеивании, она стремится не к тому, чтобы обнаружить единый очаг, из которого мы вышли, эту прародину, возвращение на которую сулят нам метафизики, но к тому, чтобы выявить все разрывы, которые нас пересекают'. Современные концептуальные версии философии истории, разрабатываемые в рамках постмодернистского типа философствования, фактически основаны на идее отказа от сциентистски (а это значит - номотетически) ориентированных методов дисциплинарной истории, и центральный предмет их анализа - 'постистория' - мыслится, по выражению Дж.Ваттимо, как 'событийный поток'. В этом же парадигмальном ключе Бодрийяр выступает против использования понятия 'масса' в социальном контексте, ибо оно, по его оценке, не фиксирует подлинного субъекта социального действия, который всегда индивидуален. Более того, доминирующей и практически исчерпывающей формой социальных отношений становятся, как констатирует М.Постер, 'не функциональные, но индивидуализированные субъект-субъектные отношения'. Однако и в субъект-субъектном контексте постмодернизм однозначно постулирует парадигму доминирования 'Я' над 'Мы' (Лиотар). Само же это 'Я' в принципе единично и не подлежит дефинированию через указание на ближайший род и видовые отличия, ибо, согласно Делезу, 'каждая личность - это единственный член своего класса'. Таким образом, по оценке В.Лейча, 'постмодернистская чувствительность', в целом, 'акцентирует случайности, а не универсальные правила… различия, а не тождественности'. Наиболее операциональным и адекватным для описания современных социальных практик понятийным средством философия постмодернизма полагает концепт 'индивидуализация'. Последняя рассматривается теоретиками постмодернизма (М.А.Роуз, К.Кумар, С.Лаш, А.Б.Зеликман и др.) не только как программно прокламируемая основа социального порядка (что, в сущности, было уже провозглашено в рамках концепции постиндустриального общества - в частности, либеральной ее версии), но и в качестве актуально работающего принципа организации наличной формы социальности. Собственно, культура постмодерна и специфицируется исследователями (С.Лаш и др.) на основании такого критерия, как утверждение установки на де-уииверсализацию, проявляющуюся по всем своим возможным регистрам: де-стандартизация, де- унификация, де-массификация и т.п. (что оценивается в качестве единственной - необходимой и достаточной - предпосылки нелицемерного гуманизма). - Как отмечает А.И.Зеликман, в условиях постмодерна 'торжество индивидуальности' функционально выступает единственным способом унификации общественной жизни. Как это ни парадоксально, но единственным универсально общим правилом культуры постмодерна является отказ от любых универсально общих правил. Соответственно этим общим установкам культуры постмодерна приоритетной методологией, культивируемой в соответствующем этой культуре типе философствования, выступает акцентированно радикальный И., реализующий в своей практике, согласно оценке В.Лейча, высказанную культурой 'мечту об интеллектуале, который ниспровергает… универсалии'. В сочетании с идеей децентрированной среды (см. Ацентризм, Номадология) идея отказа от номотетики обретает в постмодернизме исчерпывающе полную свою реализацию. По точной оценке М.Сарупа, в проблемном поле постмодернизма 'больше невозможно пользоваться общими понятиями: они табуированы. Невозможно бороться с системой в целом, поскольку фактически нет системы как целого. Нет также и никакой центральной власти, власть повсюду. Единственно приемлемыми формами политической деятельности теперь признаются формы локального, диффузного характера. Самое большое заблуждение - верить, что подобные локальные проекты можно свести в единое целое'. Согласно программному положению Фуко, 'фундаментальные понятия, которые сейчас необходимы, - это… понятия события и серии с игрой сопряженных с ними понятий: регулярность, непредвкушенная случайность, прерывная зависимость, трансформация', - нетрудно заметить, что перечисленный набор категориальных средств фактически изоморфен базовым понятийным структурам синергетики, фокусирующимся вокруг феноменов уникального события, случайной флуктуации, равновесия/неравновесия, самоорганизации. - Оба приведенных категориальных ряда предназначены для фиксации явлений, не могущих быть схваченными и тем более исследованными в терминологии жесткой номотетики. Уже ранняя версия постмодернизма выдвигает - в лице Батая - программное требование отказа от 'идентичностей', т.е. выраженных в понятийном языке десигнатов неких общностей якобы идентичных сущностей. Согласно Батаю, 'существующее' осознает неповторимую уникальность (свою не-идентичность) в так называемых 'суверенных моментах', определяемых Батаем в качестве актов смеха, эроса, жертвы, хмеля, смерти и т.п. Как отмечает по этому поводу Клоссовски, 'язык (понятийный) делает бессмысленными учение и поиск моментов суверенности', - в этой системе отсчета со всей остротой встает вопрос: 'каким образом содержание опыта может устоять… под натиском понятийного языка?'. Единственным ответом на него может, по Клоссовски, быть отказ от понятийного универсализма, исход (аналогичный по своей значимости библейскому) 'из рабства идентичностей', задаваемого посредством понятийного языка, - для этого 'каждый раз… ему вновь надо будет, исходя из понятий, идентичностей, прокладывать путь к раскрытию понятий, к упразднению идентичностей', - 'и это раскрытие и упразднение может быть передано только в симулякрах' (см. Симулякр). В альтернативу языку понятийному, симулякры конституируют 'язык, предложения которого не говорят уже от имени идентичностей' (Клоссовски). Такой язык (язык симулякров) может служить и служит средством фиксации 'суверенных моментов', ибо позволяет выразить не только уникальность последних, но и их сиюминутно-преходящий характер (не бытие как константное, но вечное становление): 'упраздняя себя вместе с идентичностями, язык, избавленный от всех понятий, отвечает уже не бытию: в самом деле, уклоняясь от всякой верховной идентификации (под именем Бога или богов), бытие схватывается только как вечно бегущее' (Клоссовски). По оценке Дерриды, соответствующее отказу от универсализма письмо ('письмо суверенности') реализует себя 'не для того, чтобы что-то желать сказать, что-то изложить или обозначить, но для того, чтобы заставить смысл скользить'. Оно, собственно, не предполагает ни референции, ни денотации в их определенности, - но перманентную игру смысла: как пишет Деррида об экспрессивной процессуальности такого письма, 'что произошло? В итоге ничего не было сказано. Не остановились ни на одном слове; вся цепь ни на чем ни держится; ни одна из концепций не подошла; все они определяют друг друга и в то же самое время разрушают или нейтрализуют себя. Но удалось утвердить правило игры или, скорее, игру как правило'. Общая тенденция философской эволюции в данном вопросе заключается, по мнению Дерриды, в том, что 'оппозиция между постоянством и прерывностью неизменно перемещается от Гегеля к Батаю', - т.е. от номотетизма к И. Действительно, для зрелого постмодернизма характерно выраженное программно 'недоверие' к метаязыку в любых его вариантах, а в перспективе, как пишет Р.Барт, предполагает и фундаментальное 'разрушение метаязыка как такового'. - И в процессе своего создания ('письмо' - см. Скриптор), и в процессе своего функционирования ('означивание' и интерпретация как 'экспериментация' - см. Означивание, Экспериментация) всякий текст в каждом акте своей семантической актуализации выступает в качестве уникального и неповторимого события, ни в коей мере не подчиненного универсальным правилам письма или чтения. - Иными словами, по Р.Барту, 'всякий текст вечно пишется здесь и сейчас'. Сама сущность постмодернистского типа философствования усматривается Лиотаром именно в том, что постмодернистские тексты в принципе не подчиняются заранее установленным правилам, им нельзя вынести окончательный приговор, применяя к ним общеизвестные критерии оценки, ибо как правила, так и одиночные критерии не предшествуют тексту, но, напротив, суть предмет поисков, которые ведет само произведение: текст создается не по правилам, предшествующим ему в своем бытии, последние вырабатываются одновременно с созданием текста. Собственно, он и создается с той целью, чтобы сформулировать правила того, что еще только должно быть сделано (именно этим Лиотар и объясняется тот факт, что произведение и текст обладают характером события). Более того, с позиции постмодернизма, уже сам факт наличия 'универсального метаязыка' выступает критерием системной организации феномена и, следовательно, по оценке Лиотара, признаком 'террора'. Что же касается нетекстовой артикуляции философской парадигмы постмодернизма, то ее ориентация на отказ от номотетики выражена столь же эксплицитно по форме и столь же радикально по содержанию. Уже в раннем постмодернизме Мерло-Понти формулирует тезис о необходимости для социального познания ориентации на поиск не единой и выраженной в универсальном законе 'истины на все времена', но - 'истины в данной ситуации'. Основополагающим программным требованием постмодернистской концепции науки становится радикальный отказ от любых попыток построения метаязыка. Как пишет Лиотар, 'наука не обладает универсальным метаязыком, в терминах которого могут быть интерпретированы и оценены другие языки'. Исходя из отмеченного, постмодернистская интерпретация научного познания постулирует сугубо нарративный
Вы читаете Постмодернизм
