зацепило старого вояку, больше он не желал слушать никаких доводов. Софьюшке оставалось лишь развести руками.
С этого все и началось.
Панкрат огрел кабардинца плетью и один пошел наметом по направлению к аулу. Привстав в стременах бешено скачущей лошади и не уставая хлестать ее нагайкой по бокам, он ругал себя последними словами за то, что рассказал батяке о насмешках над братьями их станичных сверстников. Если бы не его слова, то они бы сейчас мирно отмеряли версты по просторам великой Российской империи, каждый до своей столицы. Оба в них уже сумели обосноваться. Но все получилось по-другому.
Проводив хорунжего тревожным взглядом, Савелий подал знак патрульной группе и устремился за ним. Дерзкий нрав племянника был знаком ему с детских соплей, он слишком хорошо представлял себе, что тот мог натворить на чужой территории.
А Панкрат и правда не видел ничего вокруг, он торопился исправить допущенную ошибку любой ценой. Лошадь ворвалась на улицу с низенькими саклями и, осаженная всадником, взвилась на дыбы посреди дороги. Казак вращал зрачками, стараясь угадать, в каком из строений жили когда-то его жена Айсет и ее брат, разбойник Муса, но все сакли были похожи одна на другую. Прошло несколько лет с того момента, как он однажды увидел, из какого подворья девушка выбежала к нему на свидание. Мало того, тогда он наблюдал за аулом со стороны одинокой скалы, а теперь ворвался в него со стороны горных хребтов.
Поняв, что если он вломится не в тот дом, то исполнить задуманное вряд ли удастся, Панкрат помчался дальше. Лошадь донесла его до небольшой площади и закрутилась на ней волчком.
Всадник заметил стариков, сидевших у саманной стены, и подскочил к ним.
— Аксакалы, мне нужна сакля Мусы Дарганова, — понимая, что старейшины могут притвориться глухонемыми, сказал он им по-чеченски.
— А кто ты такой? — отозвался седобородый старик в татарской тюбетейке на лысой голове.
— Я Панкрат из казачьего рода Даргановых, — не стал скрывать хорунжий. — Замужем за мной Айсет, младшая сестра Мусы.
— Что тебе нужно от Мусы? — после долгого молчания задал вопрос все тот же аксакал.
Скорее всего, он был главным среди старейшин. Остальные старики искоса и недружелюбно рассматривали всадника, от них несло лишь угрозой.
— Захотел посмотреть на мать моей жены, — едва удерживаясь, чтобы не сорваться на грубости, казак пристукнул ручкой ногайки по луке седла. — На свадьбу не приходила, внуков еще не видала.
— Вы ее на свадьбу не приглашали.
— Если бы мы и послали сюда гонцов, то их бы все равно не приняли.
— Тогда что тебе нужно от Мусы и от его матери?
Панкрат соскочил с седла, подлетел к старейшине и с ненавистью прошипел:
— Ваш Муса захватил моего младшего брата в заложники! Хочу извести весь его поганый род, чтобы духом их не пахло.
— Зрачки старика налились животным бешенством, они помутнели так, что от глаз остались одни латунные бляшки: —
— Вряд ли тебе это удастся, — процедил он сквозь зубы. — В доме уважаемого Мусы сейчас находятся мужчины, они свернут шею тебе первому.
— Где этот дом и эти мужчины? — захлебнулся слюной Панкрат, который окончательно перестал владеть собой.
— Оглянись назад, поганый гяур, мужчины собрались за твоей спиной.
Панкрат вырвал шашку из ножен и медленно развернулся лицом к площади. То, что он увидел, принудило его опомниться. Перед ним, расставив ноги, столпились местные джигиты в рваных черкесках и бешметах, в залатанных рубахах, заправленных в синие полосатые штаны, которые, в свою очередь, были всунуты в овечьи носки до голеней, с турецкими чувяками с загнутыми носами на ногах. Несколько мгновений назад их здесь не было, но теперь этот нищий, зато вооруженный до зубов сброд, возник как из-под земли. На лицах всех без исключения горцев лежала маска презрения к чужаку, граничащая едва ли не с отвращением. И это ничем не оправданное выражение высокомерия вызывало у казака нестерпимое раздражение, заставляющее с удовольствием ощущать тяжесть клинка в руке и увесистость пистолета за поясом. Ему хотелось порубить всю эту толпу как лозу на пустыре.
Но хорунжий помнил, что точно так же смотрели на него самого и его собратьев-станичников столичные русские офицеры. Для них он тоже был как бы говорящей собакой, умеющей только охранять добро Российской империи и ничего более. Самое страшное, что доказать таким людям, как и себе самому, их ущербность не представлялось возможным. Убивай всех скопом, они не поймут, за что с ними так жестоко поступают. Передернув плечами, Панкрат прошел к лошади и взобрался в седло, собираясь покинуть это негостеприимное место. Он и правда почувствовал себя презренным зверьком, попавшим в середину стаи вечно голодных волков.
— Эй, казак, тебя отсюда еще никто не отпускал, — раздался гортанный голос все того же аксакала. — Мы хотим поговорить об убитых тобой братьях Бадаевых.
Панкрат взвесил шашку в руке. Он прекрасно понял, что означает предложение старейшины чеченского аула. В этот момент со стороны окраины селения, откуда он прискакал, прилетел торопливый топот копыт, на другом конце аула прозвучал выстрел из ружья, там показались всадники в высоких киверах. Скорее всего, русский разъезд заметил казачью погоню и торопился разрядить обстановку в селении, считающемся мирным.
— Братьям Бадаевым уже никто, никогда и ничем не поможет, — нагло ухмыльнулся казак под уничтожающими взглядами старейшин и их соплеменников. — Они мирно беседуют на небе с самим аллахом
— Скоро и ты присоединишься к своему богу, — крикнул кто-то из толпы. — Когда вознесешься, передай ему, что аллах велик. Но прощать грехи он не намерен.
