– Чего тебе? – недовольно спросил Федор, открыв глаза. У другой стенки палатки похрапывал Попутчик.
– Толик пропал, – выдавил Олежек. – Наверно, утонул. Там реку разнесло.
Федор перекатился к выходу из палатки и выглянул. Река стала в полтора раза шире и бурлила раза в два злее. Седая от ледяной мути вода пенилась, пузырилась, точно кипела. До палатки ей оставалось не больше двух десятков метров, и расстояние на глазах сокращалось. Федор разбудил Евгения Петровича. Втроем впопыхах скомкали палатку, подхватили поклажу и перебрались подальше от разошедшегося не на шутку потока.
– Ну и где его искать? – кисло спросил Федор, сбросив на землю свой рюкзак и поклажу Толика. – Может, он в лес гулять пошел?
– Зачем? – бессмысленно таращился Олежек.
– Духовную жажду утолять, – процедил Федор.
Один Евгений Петрович проявлял хладнокровие. Не спеша повернувшись вокруг своей оси с биноклем у глаз, он сказал:
– Вещи оставим здесь, я пойду вверх по склону, Федор – спуститесь вниз вдоль реки, осмотрите берега. Ты, – он ткнул пальцем в Олежека, – походи по лесу, покричи, вдруг отзовется. Через час встречаемся здесь.
Они разошлись в стороны, но никаких следов Толика не обнаружили. Когда снова собрались, разделили между собой продукты, которые нес Толик, а вещи его взял Олежек.
– Оставь тут, – сказал ему Евгений Петрович, – твоему приятелю они уже вряд ли понадобятся.
– Я понесу, – заупрямился Олежек.
– Может, ему открылась дорога в Беловодье, – цинично хмыкнул Федор.
После унылого завтрака гуськом отправились в путь. Впрочем, унылым и квелым был только Олежек. Федор исподтишка наблюдал за Попутчиком. А тот обескураженным не выглядел, скорее наоборот. У Федора сложилось впечатление, будто Евгению Петровичу понравилось исчезновение Толика. Разумеется, он не показывал вида, и некоторую степень возбужденности можно было списать на чрезвычайное происшествие – если бы в ней не проглядывала чуточка азарта. Федор, однако, решил не придавать этому значения, чтобы не стать жертвой маниакальной идеи.
До середины дня они шагали по все тем же таежным перелескам и радужным альпийским лугам, иногда поднимались до каменистых взлобков, где царила скудная тундра с лишайниками и ползучим кустарником. Наконец забрели в кедровник, где решили передохнуть, и тут обнаружилась неприятность.
– А ведь мы были здесь вчера, – озираясь, немного нервно сказал Федор. – Я помню этот пень.
– Точно, – изумленно подхватил Олежек, – там впереди та опушка, где вчера обедали. Потом мы с Толиком колонка ловили, – с грустью добавил он и пошел проверять, на месте ли опушка.
Федор повернулся к Попутчику.
– И как это понимать?
Евгений Петрович вполне искренне пожал плечами.
– Видимо, когда искали этого болвана Толика, потеряли ориентиры. – Он задумался, теребя ощетинившийся за сутки подбородок. – Ну правильно. Как же я упустил это? Вчера мы подошли к той реке с запада, а сегодня, – он посмотрел на солнце, – идем на восток. Нам надо было идти вверх по реке искать брод, чтобы перейти ее.
Федор тоже задумался о том, почему никто из троих не сообразил этого раньше. Какое-то затмение нашло на всех из-за сгинувшего без следа «беловодца».
Вернулся Олежек еще более унылый.
– Нашел, – вздохнул он.
– Ну, раз нашел, значит, судьба нам тут обедать, – решил Попутчик.
Пока на костре варился суп из консервов, Олежек неприкаянно слонялся вокруг, только что лбом о стволы кедров не стучал.
– Не нравится мне все это, – вдруг сказал он. В его круглых глазах стояло выражение ужаса.
– Что тебе не нравится? – спросил Федор.
– Тревожно как-то. – Олежек передернул плечами и, сев на гнилую корягу, затосковал.
– Это бывает, – успокоил его Евгений Петрович. – Накатит ни с того ни с сего, пятый угол начинаешь искать.
– Я думаю, тоска – это основное человеческое чувство, – молвил Федор. – Так сказать, фон, на котором появляются и исчезают все другие чувства.
– Вот только не надо экзистенциализма, – попросил Евгений Петрович. – Посреди природы это как-то неуместно и, кстати, неумно.
– Ну почему же, – возразил Федор, – как раз здесь, на природе, острее чувствуется некая странная ностальгия, не находите? Я бы сказал, тоска по утраченному раю, если бы верил в его существование.
– Отчего же не верить, – произнес Попутчик. – Все мы приходим в этот мир, покидая рай.
Федор удивленно посмотрел на него.
– И давно вы пришли к такому убеждению?
– Видите ли, Федор Михалыч, с того возраста, когда я перестал носить короткие штанишки, мне было известно, что человек является на свет из блаженства материнского чрева. И вся эта ваша тоска – обыкновенные перинатальные переживания.
– А вы не классифицируйте мою тоску, – обиделся Федор. – Это, знаете, проще всего.
Их разговор прервал громкий вопль. Они вскочили, оцепенело глядя, как на орущего Олежека идет в полный рост огромный бурый медведь.
– Беги, – крикнул Федор, отступая к костру.
В руке у Евгения Петровича появился пистолет, но стрелять он медлил. Медведь, словно заметив оружие, коротко взрыкнул, замотал косматой головой из стороны в сторону и в один момент очутился возле Олежека.
– Стреляйте! – бешено заорал Федор.
Зверь махнул лапами, сгреб Олежека в объятия и издал торжествующий рев.
– Стреляйте, черт вас дери!
Евгений Петрович растерянно поднимал и опускал пистолет. Его рука заметно дрожала. Федор вытащил из огня толстую горящую ветку, приготовился защищаться. Но медведь, заломав Олежека, спокойно обнюхал его, рыкнул напоследок и на четырех лапах потрусил прочь, вихляя задом.
Федор бросил головню в костер и угрожающе пошел на Евгения Петровича.
– Какого дьявола вы не стреляли, если у вас есть оружие? Вы могли спасти его!
Попутчик убрал пистолет в карман куртки и зло сказал:
– Я не снайпер. Мог попасть в мальчишку.
– Отдайте пистолет, – потребовал Федор. – Я не хочу быть следующим.
– Я тоже. А у вас нет разрешения на оружие.
Федор взорвался:
– Какого же черта вы говорили, что медведи нас не тронут? Что у них полно еды!
– Не порите чушь! – в ответ заорал Евгений Петрович. – Медведь его не съел. Это какой-то сбесившийся шатун, – сказал он уже нормальным голосом, отвернувшись к лесу.
– Идите к бесу, – устало ответил Федор и направился к окровавленному телу. – Вам, кажется, все равно, что из четверых за один день осталась только половина.
Он наклонился над Олежеком и убедился, что тот мертв – голова была неестественно вывернута.
– Надо его похоронить.
– Медведь может вернуться, – сказал Попутчик. – Лопаты нет.
Они оттащили труп в подлесок и забросали ветками. Федор потушил костер, Евгений Петрович снова перераспределил продуктовый груз – теперь уже на двоих и взял котелок с супом.
До вечера они пытались выйти к реке, у которой ночевали, но так и не нашли ее. Вместо этого каким-то образом оказались в поросшей редкими соснами седловине между горными пиками, которые высоко вздымались, точно стража у ворот. На коротком привале Федор взял бинокль и принялся рассматривать остроугольно-зубчатую вершину горы, иссеченную ледниковыми шрамами. Увеличенные и приближенные
