или просто чаю, заняли добрых сорок минут.
– Чашки чаю вполне хватит.
– А у меня есть шоколадное печенье, – соблазняла Моника. – И плюшки-бантики. Сама пекла.
– Нет, я… ой…
Упоминание о домашних плюшках Эшлин убило окончательно. Моника открыла жестяную коробку из-под печенья, достала маленькие бесформенные булочки со старательным кремовым бантиком наверху и протянула одну Эшлин. Эшлин приготовилась отразить атаку, но тут вмешался отец.
– Мне надо в город, – сообщил Майк.
– Я с тобой, – вскочила Эшлин.
– Ну вот, вечно вы так, – разочарованно протянула Моника. – Ладно уж, только к обеду не опаздывайте.
– Зачем нам в город? – спросила она отца, когда они вырулили на шоссе.
– Покупать электроодеяло.
– В июле?!
– До зимы не так уж далеко.
– Да уж, готовь шубу летом…
Они улыбнулись друг другу, а потом Майк все испортил.
– Эшлин, мы так редко тебя видим, – с трагическим видом сообщил он.
О господи, не хватало еще!
– Мама так тебе рада.
Нужно было что-нибудь ответить.
– Гм… как она сейчас?
– Великолепно. Тебе бы почаще к нам приезжать… Теперь она опять стала такой, какую я когда-то брал замуж.
Снова повисла пауза, и Эшлин вдруг услышала свой собственный голос:
– Почему с нею происходили все эти ужасы? Никогда раньше она не решалась задать подобный вопрос.
Майк на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на дочь.
– Кто знает, – с наигранной бодростью ответил он. – Депрессия – это такая болезнь, ты же знаешь сама.
– Да, но с чего бывает депрессия? – не отставала Эшлин, ища папиного сочувствия.
– Иногда это начинается после какой-нибудь утраты или… травмы, – пробормотал он растерянно. – Говорят, эта штука может передаваться по наследству.
Весело, ничего не скажешь… У Эшлин пропало всякое желание разговаривать, и она полезла в сумку за мобильным телефоном.
– Кому звонишь?
– Так, никому.
Отец смотрел, как Эшлин нажимает кнопочки, и сердито бросил:
– Я что, по-твоему, слепой?!
– Никому я не звоню, я проверяю свой автоответчик. Маркус не объявлялся ни разу с тех пор, как ушел от нее в четверг вечером. За два месяца, что они встречались, у них вошло в привычку перезваниваться ежедневно. И теперь его молчание тревожило Эшлин. Волнуясь, она набирала снова и снова его номер – но нет, ничего, тишина. Эшлин, едва не плача, убрала трубку.
В тот же вечер после длинного семейного обеда она решила позвонить Маркусу сама. Повод был: пожелать удачи на грядущем выступлении. Но на том конце провода в который раз включился автоответчик. Эшлин представилась ужасная картина: Маркус стоит посреди комнаты, слушает ее голос, а трубку не берет. Не в силах остановиться, она набрала номер мобильного: голосовая почта.
– Меркурий сейчас на спаде, – напомнила себе Эшлин. И с неохотой признала: – Или мой парень просто меня бросил.
Сначала Маркус обиделся на нее за то, что поехала к родителям, но вот насколько сильно обиделся? Мелькнула жуткая мысль, что все это уже непоправимо, и Эшлин стало по-настоящему страшно. Ведь Маркус ей нравится – очень, очень нравится. В кои-то веки нашелся человек, столь близкий к ее идеалу мужчины. Скорее бы воскресный вечер, тогда можно будет позвонить ему, потому что он сам просил… А что, как он опять не возьмет трубку?
– По субботам мы обычно смотрим видео, – сообщила с гордостью мама.
Вечер тянулся бесконечно, как жвачка. А Эшлин, холодея от дурных предчувствий, рвалась в Дублин, к своему другу.
Родители изо всех сил старались ей угодить. Подсовывали купленный для нее пакет картошки фри с соусом карри, вкрадчиво предлагали «выпить что-нибудь», хотя сами пили чай, а когда она постыдно рано, в одиннадцатом часу, отправилась спать, мама спросила, не дать ли ей в постель грелку.
– Июль на дворе, какая грелка?!
