И они не пропустили. Конечно, им подвезло с этой горкой и каштанами, но куда важнее было, что лумэновцы вконец потеряли голову, а обозники никоим образом не желали остаться в стороне от победы, да и раненых нужно было защищать. На всякий случай Этьен велел оттащить самых тяжелых в лес и оставить при них с десяток легкораненых. Остальные, наспех вооружившись, встали насмерть. Было тяжело, но они держались. Если бы не запас стрел, которые везли в обозе, им бы это не удалось, а теперь нападавшие угодили под самый настоящий смертный дождь. Глинистый склон был буквально усыпан трупами людей и лошадей. Тех же, кому удавалось прорваться, останавливали немногочисленные мечники и те раненые, кто мог держать в руках меч или алебарду.
Ландей орудовал чьей-то секирой, каждый взмах отдавался жуткой болью, но со стороны это было незаметно. Рыцарю казалось, что бой длится не меньше года, но в конце концов напор ослаб. Нападающие заметались, как овцы в загоне, а потом кто-то бросил оружие на землю. Затем другой, третий, четвертый... Воины Агнесы сдавались десятками. Приглядевшись, Этьен заметил внизу новые сигны и узнал тигра Мальвани и волчонка Эстре. И тут тело взяло свое. В глазах Этьена Ландея потемнело, и он потерял сознание.
– Явился? – Мишель Мишо, именуемый дружелюбно настроенными соседями Старым Жлобом, а недружелюбными – Упырем Болотным, хмуро уставился на потупившегося сына. Мишель был кривоног и плечист, а цвету его лица мог позавидовать гриб-красноголовик. Туссен был выше отца на голову, но под взглядом маленьких темных глаз съежился и уставился в дощатый, чисто выскобленный пол.
– Чучело дубовое, – ласково произнес Старый Жлоб, оглядев родимое детище, – кто победил-то?
– Дык, папаша, – заныл Туссен, – право слово... Вы же сами велели тихохонько... Отсидеться в лесу, чтоб не отобрали, не приведи господи.
– Ну и сидел бы в Кротовой балке да смотрел, кто кому башку поотвернет, синие али красные! А где ты, осиновое твое рыло, болтался? А? – Мишо словно бы вырастал на глазах, в то время как его сын уменьшался. – Небось до Медунов таскался? К коровище своей? Еще и потратился на нее! А ну, отвечай! Я тебя зачем посылал, дубина ты стоеросовая, орясина дуболомная? Деньги где?
– Тут, папаша, – залепетало чадо, расстегивая куртку, – все туточки, как вы и говорили... Десять ауров... Вы мне один обещали...
– Хм, десять, говоришь? – задумчиво произнес Старый Жлоб. – А ну раздевайси...
– Папаня, – позеленел Туссен, – да вы чо! Дык, не надо...
– А ну, сымай все! – гремел родитель. – Знаю вас, подпороски поганые, скидай все, кому сказано!
Верзила Туссен, чуть не плача, торопливо кидал одежку на пол. Дождавшись, когда сын остался в чем мать родила, строгий родитель велел ему поднять руки над головой и несколько раз поворотиться, после чего презрительно махнул рукой.
– Пшел вон, иди да оденься, стыдобина беспробудная!
– А... – сын попытался двинуться к горке одежи, но Старый Жлоб сунул в его сторону огромный волосатый кукиш:
– А это ты видел?! Ишь, чего удумал, отца родного дурачить! Знаю я вас...
– Папаша, – взмолился великан, – вы ж обещали...
– Обещал. Если толково сделаешь, а ты... Тебе что велено было, орясище?! Слупить с красных, скока можно, да глянуть, кто кого, а ты к бабе наладился?! Я все знаю! Десять ауров? А это что?! – Старый Жлоб затряс сапогом, в котором что-то зазвенело. – Это что?! Рыло твое свиное! Ауры это... От родимого отца затихарить хотел?! И сколько их? Один да три четверти! Олух! Разменял! Аур разменял да на девку свою потратил! – Увесистый кулак обрушился на шею жалко хрюкнувшего сына. – Зараза непутевая... Прости господи, ни украсть, ни на бабу влезть не могет, а туда же... Где двадцать пять аргов?!
– Папаня, вы же обещали, – дернулся Туссен, – дык, что опосля я могу... Мы с Мюзеттой....
– А на хрена мне твоя голодранка? Не, голубок, ты у меня на Монике женишься... Завтра же сговорю!
– Папаня!
– Я тебе, быку такому, тридцать лет как папаня. Будешь знать, как деньги тырить! О, а вот и вторая назолушка! Скока взял?
– Д-д-десять.
– Врешь, разбойник! Сколько?
– Дв-в-венадцать, – прошелестел младший Жлобов отпрыск, наделенный при Приятии именем Анжель.
– Двенадцать? – папаша сунул сыну в нос кулак. – А это чем пахнет?! – Сколько синие отвалили?! Говори.
– Фетывнадцать.
– Ах, четырнадцать, – кулак придвинулся поближе.
– Фетывнадцать, папафа, святой Эвасти не даст соввгать, – фетывнадцать!
– Давай! – Жлоб величественно принял и пересчитал добычу. – Верно... Ты не то что козлище это, никуда не стаскался, хвалю! Но что ж ты, образина твоя репяная, двадцать не взял?! Синие, они б заплатили!
– Пвафтите, папафа, не падумамфы...
– Вот урод! Кто хоть победил?
