Политическая биография Сталина

качестве своего рода трамплина для распространения советской власти на Польшу. Так называемая концепция экспорта революции, против которой большевики выступали на словах, на деле оказалась в той или иной мере примененной к Польше. Если говорить упрощенно, то позиции обеих сторон в этой войне были отнюдь не безупречны. Мотивы Советской России были во многом объективно обоснованы серьезными опасениями насчет помощи панской Польши войскам барона Врангеля, который к лету 1920 г. резко активизировал свои действия против Советской России. По существу речь шла о комбинированном ударе по советской республике. Польша руководствовалась при этом не только чисто классовыми целями (нанесение поражения большевикам), но и сугубо территориальными соображениями, стремясь присоединить к себе обширные территории, принадлежащие Украине и России. Словом, советско-польская война 1920 года являла собой пример сложного и тесного переплетения взаимных поползновений и закамуфлированных в демократическую или сугубо классовую фразеологию притязаний.

Сталин и до нападения в мае 1920 года Польши был членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта. Параллельно он занимался и другими делами в силу возложенных на него обязанностей (Трудовая армия Украины, работа в Москве и т. д.). Но в конце мая 1920 года он непосредственно направляется на Юго- Западный фронт, в оперативные обязанности которого входили организация отпора силам поляков и борьба с активизировавшимися военными вылазками Врангеля.

В июне 1920 года войска Врангеля из своих крымских укреплений начали поход на север, захватывая все новые и новые территории. Угроза со стороны Врангеля, особенно в сочетании с польской грозой, поставила советское политическое и военное руководство перед рядом сложных задач. Сталин, как ведущий член Реввоенсовета Юго-западного фронта, на плечи которого легла обязанность остановить наступление Врангеля и обратить его вспять, прекрасно понимал, какую угрозу представляет в создавшейся обстановке Врангель. Примечательно, что он высказывал свои опасения в отношении наступления Врангеля не только в конфиденциальном порядке, но и публично, в печати. Он анализировал военную ситуацию на польском фронте во взаимосвязи с наступлением Врангеля. Причем надо отдать ему должное: его оценки были реалистичны, далеки от шапкозакидательских настроений, получивших широкое распространение после первоначальных успехов советских войск в польской кампании.

Сошлемся на конкретные материалы. Так, в июне 1920 года, когда катастрофа на польском фронте казалась не просто маловероятной, а вообще начисто исключенной, Сталин писал: «Нет сомнения, что впереди ещё будут бои, и бои жестокие.

Поэтому я считаю неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о «марше на Варшаву», другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на «красной советской Варшаве».

Я не буду доказывать, что это бахвальство и это самодовольство совершенно не соответствуют ни политике Советского правительства, ни состоянию сил противника на фронте.

В самой категорической форме я должен заявить, что без напряжения всех сил в тылу и на фронте мы не сможем выйти победителями. Без этого нам не одолеть врагов с Запада.

Это особенно подчёркивается наступлением войск Врангеля, явившимся, как «гром с ясного неба», и принявшим угрожающие размеры»[840] .

Летние месяцы 1920 года были наполнены драматизмом: первоначальные успехи Красной армии в войне с Польшей, когда большевистское руководство полагалось на заверения командования Западного фронта во главе с М. Тухачевским, что в середине августа Варшава будет взята, сменились серьезными поражениями. Концентрированного удара войск Западного и Юго-Западного фронтов на Варшаву не получилось в силу ряда причин. Критики Сталина вменяют ему в вину то, что он якобы воспрепятствовал своевременной переброске 1-й Конной армии и других частей, входивших в состав Юго-Западного фронта, на помощь войскам, наступавшим на Варшаву. Вместо этого он якобы стремился сам получить лавры покорителя Варшавы и предпринял наступление на район Львова. Все это, как утверждают критики Сталина, и явилось одной из главных причин поражения советских войск и провала планов взятия Варшавы, к которой части Красной армии уже подошли вплотную — на расстояние 8 километров.

Я не вижу свою задачу в том, чтобы скрупулезно сопоставлять факты и доводы той и другой стороны — как критиков Сталина, так и тех, кто изображает его действия в данный период как правильные, успеху которых якобы помешала в корне неправильная линия главного командования. В конце концов это дело военных историков, среди которых по вопросу о причинах поражения в советско-польской войне велись многолетние дискуссии. Мне важно оттенить отдельные стороны деятельности Сталина в этот период. Через призму некоторых телеграмм и писем Сталина, а также его выступления на 9-й партийной конференции можно яснее и рельефнее представить его фигуру как политического и отчасти военного деятеля, характер и особенности его военно-политических взглядов, манеру поведения и практических поступков в тот исключительно напряженный для Советской республики момент.

Еще до того, как обозначился крутой поворот в войне с поляками, когда инициатива была в руках Красной армии и впереди маячила заманчивая перспектива взятия Варшавы и советизации Польши, Ленин послал на имя Сталина телеграмму следующего содержания. «Я прошу Сталина: 1) ускорить распоряжение о бешеном усилении наступления; 2) сообщить мне его, Сталина, мнение. Я же лично думаю, что это сплошное жульничество ради аннексии Крыма…»[841] .

Охарактеризовав инициативу лорда Керзона как попытку спасти Польшу от поражения и оказать давление на Россию, Сталин писал в своем ответе: «Вы совершенно правы, говоря что у нас хотят вырвать из рук победу. Предлагаю: первое, в ответной ноте о Польше не давать определенного ответа, подчеркнуть в общих фразах миролюбие России и сказать, что если Польша в самом деле хочет мира, она могла бы обратиться к России непосредственно. Это дает выигрыш времени. Второе, о Врангеле нужно, во-первых, подчеркнуть, что посредничество Керзона между Врангелем и Советским правительством, раз уже имевшее место, не оправдало себя, во-вторых, указать что Крым еще не отторгнут от России, а Врангель — русский генерал, с которым Россия сама может установлять тот или иной модус также как устраивает она вообще свои внутренние дела самостоятельно, что все внутренние вопросы, в том числе и Крымский вопрос, Россия будет разрешать самостоятельно. Я думаю, что никогда не был империализм так слаб, как теперь, в момент поражения Польши и никогда не были мы так сильны, как теперь, поэтому чем тверже будем вести себя тем лучше будет и для России и для международной революции. Решение Политбюро сообщите» [842].

Из ответа Сталина явствует, что он, наряду со многими другими, несмотря на все свои оговорки, испытывал чувство подобное эйфории, ничуть не предвидя скорого поворота событий отнюдь не в пользу Красной армии. Хотя в принципе он всегда демонстрировал холодный расчет и выступал против шапкозакидательства, в данном случае налицо явная переоценка собственных сил Советской России и недооценка возможностей ее противников, в частности Польши.

Через неделю после этой телеграммы Сталин направляет Ленину следующую телеграмму, в которой опять-таки затрагивается вопрос о возможных переговорах относительно перемирия: «В ноте Керзона говорится о конференции в Лондоне с представительством России. Мое мнение таково, что если когда-либо будут у нас переговоры с Польшей, они должны вестись в России, ибо устроить переговоры в Лондоне, выставив своим представителем Красина, — значит отдать дело под опеку Англии. Имейте в виду что наши шифровки в Лондоне расшифровываются англичанами, ибо нет шифра, который бы не расшифровывался»[843]. Здесь обращает на себя внимание не только общая принципиальная точка зрения, но и как бы вскользь брошенное замечание относительно шифров. В дальнейшей политической деятельности Сталина эта черта — назовем ее мнительностью, подозрительностью или же проявлением здоровой бдительности и т. п. — будет давать о себе знать все в большей мере. По существу, она станет имманентным качеством всего политического мышления Сталина.

Сталин энергично настаивает на том, чтобы до тех пор, пока начнутся переговоры о перемирии, войска Юго-Западного фронта как можно дальше продвинулись на запад, чтобы уже в ходе переговоров о