людей, внешне, казалось бы, вовсе несхожих.
Друзья стали вместе ходить к инокам Валаамского подворья, Александро-Невской лавры. Принимали их с любовью и наставляли, вполне понимая их духовные нужды. Отец, узнав от слуги Дмитрия об образе жизни сына, просил столичных родственников
помочь его образумить. Брянчанинова обязали вернуться с частной квартиры на казённую, в замок, а митрополит Серафим запретил лаврскому духовнику Афанасию склонять юношу к монашеству, воспретил принимать на исповедь Брянчанинова и Чихачева.
И вот болезнь, приковавшая Дмитрия к постели, с особенною очевидностью побуждала его к выбору. Он готовился к переходу в вечность и не обращал внимания на наговоры родных, что именно посты и бессонные ночи да частое моление на коленях ослабили его здоровье. Нет, знал: пошли Господь выздоровление – он не изменит признанию.
Перед его взором были уже пределы наук человеческих, но, задаваясь вопросом, что они дают человеку, он признавал: ничего. Человек вечен — вечно должно быть и земное обретение его, а всё оно пропадает у крышки гроба. Охладевшее к миру сему сердце давно открылось монашескому призванию, однако для полного разрыва с этим миром нужен был кто-то, способный безоглядно увлечь за собою.
Придя в июне после выздоровления в лавру, Дмитрий увидел в соборном храме незнакомого монаха. Высокий, полный, осанистый. Длинные волосы падали на плечи, седая небольшая борода, на светлом лице печать отрешенности и учености, а глаза — глубокие, пронзительные. То был иеромонах Леонид Наголкин, приехавший по делам Оптиной пустыни. Дмитрий поколебался и подошел к старцу. Сколько длилась их беседа, он не заметил, но судьба его была решена.
— Сердце вырвал у меня отец Леонид! — рассказывал он пришедшему навестить Чихачеву.— Решено: подаю в отставку и последую старцу. Ему предамся всею душою и буду искать единственно спасения души в уединении.
Растерялся Чихачев. И ему того же хотелось, да страшно…
Глава 6
ДИВЕЕВСКИЕ СЕСТРЫ
В мае 1827 года в приемный час митрополита на Троицкое подворье приехала Маргарита Михайловна Тучкова, вдова бородинского героя. В кабинет вошла хрупкая, маленькая женщина, простое и приятное лицо ее было бледно, а взгляд странен. Филарет знал о перенесенном ею новом горе — кончине пятнадцатилетнего сына Николая, единственной ее надежды и опоры.
Тучкова не плакала. Ровным голосом она просто рассказывала, как Николушка простудился, как лечили его доктора, как сама сидела у его постели, как дорогой, мальчик потянулся к ней в последний миг, будто желая что-то сказать... Странность ее взгляда состояла в отрешенности от внешнего. Тучкова, казалось, не видела ничего вокруг, а пристально всматривалась во что-то иное.
К горю людскому привыкнуть нельзя. А к кому идут: люди с горем? К. духовным лицам. Филарет за годы своего служения принял в свое сердце множество печалей: и горестей, знал, что помимо утешения следует помочь человеку делом выйти из безысходной тоски.
Тучкова нашла успокоение в вере. Спрошенная о муже, она уже спокойнее рассказала,
как проводила его на сражение, как ее посетило предчувствие его гибели, как искала она ночью на Бородинском поле его обезображенное тело, но так и не увидела... А семь лет назад построила там Спасо-Бородинский храм. Землю пожертвовали владельцы, император прислал десять тысяч рублей, а сама Маргарита Михайловна продала все свои бриллианты: Теперь же в аскетически простом белом храме было погребено тело ее ребенка... Владыка предложил приезжать к нему чаще, и Тучкова появилась на следующий же день.
Святославский сразу направил ее в кабинет. На пороге Маргарита Михайловна увидела прощавшуюся пожилую женщину и троих молодых людей. Владыка благословил новую гостью и, когда сели в кресла, сказал:
— Тоже бородинская вдова и ее сироты. Терпит горе, как и вы.
— Три сына! — вскрикнула Маргарита Михайловна. — Три сына! А у меня все отнято! За что?!
— Вероятно, она более вас заслужила своею покорностию милость Божию, - строго и наставительно ответил митрополит.
Тучкова сжалась в кресле, как от удара, и вдруг неудержимым потоком слёзы хлынули из глаз ее. Вскочив, она закусила губу, чтобы не разрыдаться в голос, и выбежала из кабинета.
Филарет немного опешил. Он полагал не лишним проявление строгости к горюющим, подчас впадающим в упоение своим горем, по тут, видно, переусердствовал. В дверь заглянул Святославский.
— Прикажи закладывать,—велел митрополит. Когда карета митрополита остановилась перед крыльцом тучковского дома, вышедший лакей доложил кратко:
— Её превосходительство не принимает.
— Но меня она, наверное, примет,— сказал Филарет.— Скажи ей, что и желаю ее видеть.
Тучкова встретила его в гостиной. Лицо ее еще было мокро от слёз.
