Век Филарета

почти увериться, будто все Священное Писание, наша православная литургия и весь церковный устав были написаны издревле не на каком ином языке, как на славянском, ибо от верования в боговдохновенность Писания отставной адмирал естественным путем пришел к мысли о боговдохновенности самого церковно-славянского языка. Для него любая попытка перевода свящнных, отеческих и богослужебных книг на русский означала уничтожения святости предками завешанного нам слова. Адмирал не знал, что его нежелание дать людям в руки Евангелие есть чисто католический подход. Чувствуя поддержку в обществе (а его назначение приветствовал даже вечный насмешник Пушкин), Шишков вознамерился довести до логического конца начатую борьбу.

       При встрече с графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым  министр изложил свои намерения:

       - Необходимо остановить издание Известий Библейских обществ. Это послужит шагом к окончательному их запрету, дабы уничтожить насаждавшееся равноправие православия с иными вероисповеданиями.

       Беседа шла в кабинете графа в военном министерстве. Сто­явшие на отдельном столике модели пушек делали естественным воинственный тон речи министра просвещения. За огромными окнами видно было, как по пустынной и пыльной Дворцовой

площади ездит кругами водовозная бочка, из которой вытекают тонкие струйки воды.

       — Помимо того, ваше сиятельство, следует остановить рас­пространение филаретовского катехизиса, содержащего несоглас­ные с учением нашей Церкви правила и молитвы — на простом русском наречии! А по приказу Филарета московская синодальная типография печатает и печатает его катехизис!

       — Да ведь катехизис был одобрен Синодом,— нерешительно возразил Аракчеев.

       — То дело рук безбожного князя! Он надавил и заставил!

       — Доложу государю,— твердо пообещал Аракчеев.

       Граф Алексей Андреевич питал сильную неприязнь к «мос­ковскому выскочке». Причиной тому была неудача с владыкой Феофилактом Русановым. Голицын с Филаретом сумели обойти его и задвинуть Русанова аж в Грузию, подсластив горькую пилюлю саном митрополита. Аракчееву доносили, что Феофилакт вершил дела твердою рукою, установил хорошие отношения с главноко­мандующим, генералом Ермоловым, много занимался духовным просвещением (открыл в Тифлисе на Авлабаре семинарию). Сам же владыка жаловался графу в письмах: «Работ много, а радостей мало». Он еще более потучнел, страдал от жары, от которой спа­сался в бассейне в саду архиерейского дома... Аракчеев намере­вался сделать его своей опорою в Петербурге, но Голицын так и не захотел вернуть его в Россию, и владыка Феофилакт умер три года назад от простуды по пути в Кахетию.

       Помимо этого, было у Аракчеева и другое основание для не­расположения к Филарету. Граф Алексей Андреевич оставался с молодых лет равнодушным к вере (что не мешало ему аккуратно исполнять обряды Православной Церкви). Вид глубоко и искренне верующих людей его круга как-то беспокоил его, подчас вызывая раздражение и сознание собственной неполноценности. Граф соз­навал в себе отсутствие какого-то органа, питающего веру, но, поскольку и без этого органа можно было жить вполне комфортно, его наличие виделось излишеством, некой духовной завитушкой. Впрочем, граф не любил философствовать. Просто-напросто од­ной из его главных целей нынче оставалось окончательное уда­ление от государя князя Голицына, а следовательно, любой удар по княжескому протеже был полезен.

       Филарет продолжал свою поездку по епархии. Он посетил Можайск, Лужицкий монастырь, а теперь ехал в Коралово. Ста­ринное село это, расположенное по течению реки Сторожки, пришло в запустение и не имело ничего примечательного, но Филарет приказал править туда. В Коралове служил его давний знакомец по троицкой семинарии.

       Уж больше двадцати лет миновало, многое забылось, давние воспоминания не волновали, а все ж таки сидела в сердце заноза — память о темной ночи, когда в душной тьме семи­нарского коридора посыпались на его спину и бока удары — и в ушах звенел усмешливый голос кудрявого семинариста: «Прорцы, Василис, кто тя ударяяй?» Он давно всем простил, повинился и своем гневе... а неясное чувство тянуло увидеть того заводилу-обидчика.

       Громко гудел надтреснутый колокол. Настоятель встречал ар­хиепископа у входа в храм. Высокий рост его умерился сутулостью, рыжие кудри сильно поредели, лицо будто потемнело от загара и морщин, а глаза с тревогою впились в Филарета. Ну как загонит и из этого нищего сельца куда подальше? Он все может!.. Кто ж мог знать тогда, в вольные семинарские годы, что из невзрачного недоростка вырастет архиерей?

       Владыка с важностию проследовал в храм. Огляделся. Сделал несколько шагов и внонь остановился. Все в храме свидетельствовало об аккуратном порядке бедности: потертая ковровая до­рожки, старенькое паникадило, потемнелые стены и потолок, са­мые облачения священника и диакона, из которых пучками торчали перетершиеся нити золотого шитья. Владыка вдруг протянул руку и провел пальцами по окладу большой Тихвинской иконы Божией Матери. Он показал пальцы настоятелю:

       —  Прорцы мне, отче, почто у ти пыль зде?

     Пораженный настоятель пал на колени:

       —  Прости, Владыко!

         Филарет помолчал... Не унижения своего давнего обидчика хотел он, по вразумления и признания им теперь его тогдашней правды! Ведь прав был семнадцатилетний Вася Дроздов, не уступая семинарским заводилам, не следуя извечно сильнейшему большинству... и как бы со стороны владыка пожалел того