тихого мальчика...
— Ты понял? — спросил он священника.
— Понял, владыко, все понял! Прости великодушно!
— А когда понял,— тихо сказал Филарет,— то Бог простит.
Служение совершил он благолепно и сосредоточенно, а после сразу уехал.
Последней целью его был Волоколамск, но не удержался и велел Евграфу сначала править на Звенигород. И вновь дорога звала в даль далекую, и под мерный топот копыт, поскрипывание колес и дребезжание следовавшей за каретой повозки со служками, везшими потребные вещи, легкие, беспечальные думы приходили владыке на ум, и он набрасывал очередную свою проповедь.
Казалось бы, с его-то опытом и даром мог бы не слишком стараться и уж тем более не писать от строчки до строчки, выправляя после иные выражения. Все что ни скажет — все хлеб духовный, все во благо слушателей. Ан нет. Раз всего он позволил себе не написать проповедь, что было вполне объяснимо,— когда два года назад впервые прибыл в родную Коломну в роли архиерея. Но лишь начал говорить, шум возник в задних рядах, потом какие-то крики раздавались за окнами то слева, то справа, и в храме ощущалось некое плотное невнимание и равнодушие, в коих вязли все находимые им слова. Не он один понял это. После службы соборный настоятель и градоначальник извинялись, но владыка не обиделся на горожан, не обеспечивших ему триумфальную встречу. Знать, так надо было... И с тех пор все проповеди, речи и слова сам писал накануне.
Дорога на Звенигород шла через сосновый бор. Особенный дух стоял здесь, пахло прогретой землей, прелой хвоей и смолой. У моста через Москву-реку сделали остановку. Владыке очень хотелось походить, в последние годы это редко удавалось; то сидит в кабинете, то стоит в храме, а едва сделает шаг в сторону — тут же тянутся к нему люди за благословением, и отвернуться невозможно. Теперь же он вышагивал в свою волю по бережку, бездумно смотрел на поля на противоположном берегу, на шумевшие за спиной на высоком берегу сосны, на ровное течение реки, прозрачные воды которой скрадывали немалую глубину. Будь один — искупался бы, но непозволительно архиерею обнажаться перед кем бы то ни было.
Келейники давно накрыли скатерть, на которой расставили тарелки с хлебом, свежими огурцами, малосольной рыбой и еще чем-то, что подносили на остановках и помещичьи дворовые, и простые мужики, поставили бутыли с квасами, но тянуло еще походить просто так по свежей, ярко-зеленой молодой травке...
Служками были у него братья Утенины, взятые его предместником владыкой Серафимом из Чудова. Филарет оставил их вначале на время, полагая необходимым заменить троицкими послушниками, но как-то свыкся с их грубоватостью, ленцой Никандра и бестолковой подчас старательностью Герасима. Ему казалось, что он с ними строг и требователен, и потому иногда с удивлением примечал их знаки любви и внимания. Вот и сейчас Никандр в третий раз перестилал скатерть, дабы устроить трапезу в тени высоких берез, а переменчивый ветер своенравно волновал пышные кроны.
Возле низко склонившейся над водой ивы Филарет заметил маленьких девочек, с непосредственностью зверушек смотревших не на него — владыка был в холщовом светлом подряснике, без креста и панагии, не то поп, не то диакон, ничего примечательного,— а на красивых ухоженных лошадей, пасшихся за каретою. Он позвал их. Застенчиво улыбаясь и от смущения потупясь, девочки подошли. Теплые головки с мягкими волосами, нежные личики, венки из желтых одуванчиков в руках. Старшая из
девочек держала на руках младенчика, еще одна волокла за руку насупленною малого трех лет. Все босиком... Владыка благословил каждую и малого тоже, и послал к Герасиму,— у того найдется, чем оделить ангелочков.
Тут ударила гроза. Стремительно и грозно пронеслась над ними темная туча, струи дождя с торопливой щедростью хлестали по земле, по соснам, по карете, а когда туча ушла и он распахнул окна кареты, чистый и благоуханный, новый мир открылся вокруг, подлинный храм Господень. Небо прибавило синевы и высоты. Ярче светило солнце, освещая и согревая каждую травинку, каждую букашку, каждый листок. Воздух был так свеж и вкусен, что впору приказать Никандру завернуть кусок про запас. Хорошо, нет рядом Святославского. Верный секретарь на время поездок оставался в Москве, а то непременно задымил бы своей трубкой (владыка не переносил табачного дыма, но, к удивлению многих, терпел рядом страстного курильщика). Вновь подали голос птицы, вновь низко над землею закружились бледно-желтые бабочки.
Когда тронулись, он увидел на головах своей четверки лошадей желтые венки из одуванчиков, и легко стало на сердце, и печально, и хорошо...
На 12 июня выпал день памяти святого апостола Варнавы, со слов о нем и начал владыка говорить в Волоколамске, завершив спою проповедь прямым наставлением:
—...Какой бы ты ни предпринял благочестивый подвиг, в какой бы ни начал упражняться добродетели, не изменяй принятому однажды благому намерению. И хотя бы предстояли тебе препятствия, хотя бы казалось тебе, что успех не соответствует ожиданию твоему,— не отчаивайся, не малодушествуй... в трудности подвига уповай на Господа...
Скажут: неужели каждый день пост? каждую минуту молитва? Как жить, если ничего не делать для временной и телесной жизни? Напрасные опасения! Постись в установленное время, но в другое время не будь роскошен и невоздержан — и сохранишь плод поста. Приходи на молитву в освященные дни и часы, а потом с призыванием имени Божия всякое дело начинай и оканчивай, мыслью и сердцем с благоговением вспоминай о Боге всюду и всегда, где и когда можешь; не говори слов богопротивных и не слушай их... таким образом во всякое время и при всяком деле научишься сохранять в себе дух молитвы...
