- Соломон, ж… береги!
- С чего-то? - натопырился Соломон.
- Если сядешь на полку, ж… спалишь. Будешь ходить, как с заплатами.
- Если такой пар, то ко мне в бане не приближайся.
- А чем ты сгрозишь? - приостановился Прораб.
- У меня в ж… замороженный взрыватель сидит, - ответил Соломон. - От фугаса, пощупай вот… Вынуждают обезвредить, да я операции боюсь.
- Врешь ты все, как сивый мерин…
Парилка была накалена, и ступени раздвоенного пьедестала, по которому поднимались на полки, уже высохли, аж гудели от жара, будто мастеровые и не сидели там. Незначительные старики рассаживались на нижних ступеньках, сбивались из-за многочисленности. Бульба, пригребая к себе сына, разместился полкой повыше. Единоличник, впадавший в думу в парной, сел напротив Бульбы. Я знал, что он, размякнув, одолеет ступеньки 2-3. Мы с Истребителем разлеглись наверху, пошевеливаясь, чтоб припечь кончики нервов, чувствительных на жар.
Внизу незначительные старики перебрасывались словами:
- Ну и пар!
- Волос начал курчавиться, вот пар!
- Соломон, твой взрыватель не бабахнет?
- Да не! Размораживается еще.
- Да ты совсем от него потек…
- Думаешь, я от пота потею? Я потею от страха перед Сарой.
Мнимый Соломон говорил с натуральным акцентом, без всякого юродства. Все время казалось, что он перейдет на нормальный язык и рассмеется. А он говорил и говорил так.
- Неужто и еврейки такие дурноголовые, как наши?
- Такие же, как ваши. А моя Сара еще почище ваших баб.
- Эх, до чего мы дожили! Войну прошли, а своей Сары боимся…
Так они переговаривались минуты три, а потом начали выбегать, что ощущалось по колебанию воздуха от открываемой и закрываемой двери. Меня не донимал жар, лежал совсем сухой, становясь еще суше. Поднял Истребителя, чтоб тот подкинул. Сейчас давление пара нарастало, но организм не спешил открывать краники и вентиля. Отощав и ослабев, я, по-видимому, как-то закалился, работая над рассказами. Может, что писал о северных льдах? Истребитель уже не отходил от печки, подкидывая и приседая от вылетавшего струями жгучего пара. Я добивался такого накала, чтоб Истребителю было легче со мной справиться. Сейчас он должен появиться в войлочной шляпе, в рукавицах, в рубашке без рукавов с двумя вениками для одновременного употребления. Истребитель умел возникать неслышно. Опять упустил, думая, что он где-то еще, а он уже трудился надо мной, окутывая атмосферой влажных веников. Потом начал сгребать вениками воздух и припечатывать хлестким ударом или мощным прижатием. Вот он пошел отплясывать чечетку по всей длине тела и внахлест. Нужно было войти в форму, день предстоял тяжелый. Не жалея Истребителя, я держал его, сколько он мог. Потом он лег, и я принялся за него. Трудился больше в воздухе, как бы видя силуэт воображаемого объема Истребителя, а не реального, который мне ничего не говорил. Истребитель как растапливался, пару раз я толкнул его веником, проверяя, что он живой. Доканчивал Истребителя, когда увидел, что Единоличник расположился на освободившейся после меня верхней полке, и подивился еще раз: поразительный старик!… Истребитель, очнувшись и увидев на соседней полке Единоличника, размахивавшего на полную длину руки веником в крепчайшем спиртовом жару, протер глаза: так высоко при нас Единоличник еще не забирался!…
- Сердце у тебя, отец, железное! Не слышишь, наверное, как стучит?…
Единоличник, никому не отвечавший, вдруг нарушил обет молчания. Он беспомощно улыбнулся, отчего печальные глаза, как крупные капли, выкатились из-под опущенных век, а уши забавно шевельнулись, как у осла:
- Разве оно стучит? - сказал он. - Оно плачет…
Больше он ничего не сказал.
Мастеровые терпеливо дожидались нас с Истребителем, чтоб сделать вторую ходку в парную. Мы вышли в раздевалку через моечную, снимая с тела прилипшие листья. Некоторые старики мылись, Бульба с сыном собирались уходить. Мальчик, уже одетый, отпивал глоточками лимонад, пузырящийся в стакане. Бульба кудахтал над ним: то ослабит шарфик, то затянет потуже, как только дунет из окна. Человек склочный, нетерпимый к людям, когда бывал один, Бульба совершенно менялся при сыне. Может, этот его поздно родившийся сын был от другого, любимого брака? Постоянно Бульба наставлял ребенка, и порой был способен на глубокие мысли. Как-то он сказал: «Все, чему научишься, сынок, все жизнь подберет, до последней крошки», - так мощно высказался он однажды! Если мальчик воспринимал такие слова, то ему повезло на отца-учителя.
Истребитель, соскребывая капли половинкой мыльницы со своей смугло-коричневой обвисавшей кожи, как будто он был в костюме, сказал мне виновато:
- Видно, я не смогу с тобой больше, Моряк. Раньше я все проверял по тебе, какой я. А ты было исчез, вот я и испортился.
- Был в плаванье.
- И еще здоровше стал, дай Бог тебе здоровья! Эх, и отпарил ты меня… Я как в белье переоделся! У нас в эскадрилье давали такое мягкое белье. Хоть в ухо закладывай вместо ваты. Я был молодой, здоровый, что ты. Во мне было 110 кг веса. Ей-богу, не вру.
- Вообще чувствуется, что ты был другой.
- Берия изменил мне комплекцию.
- Сидел?
- Нет, повезло.
Истребитель сказал, что он летал на тяжелых бомбардировщиках. Война кончалась, объектов бомбить оставалось мало, а бомб полагалось брать полный комплект. Садиться с ними опасно, он молодой пилот. На людей, хоть бы и немцы, тоже бросать жалко. Вот и начал в море метать, избавляться от них так. В самолете три человека, получилась вражеская группа. Совершенно случайно оказался следователем бывший инструктор из летного училища, знакомый по Испании. Месяц-полтора пытал он, не поднимая глаз, - и все же спас. После этого стал весить 78. Как отрубило - другая комплекция.
- Лучше быть худым, чем толстым.
- Ох, не говори! Как не с собой ходишь. У меня жена моложе на 21 год. Я ее боюсь, тяжело мне. Мне кажется, что тот, кем я был, скоро помрет. Как думаешь, останусь тогда жить?
Странный вопрос! Я не знал, что ответить.
- Я бы еще хотел пожить, - сказал он.
Истребитель напоминал одного летчика, аса, с которым я ехал в поезде «Россия». Этой схожестью он и подкупал, я мирился с таким напарником. На самом деле, схожести между ним и асом не было никакой. Уж, наверное, ас, замечательный пилот, не занимался бы бесцельным бомбометанием, как Истребитель. Получал бы медали и ордена, проигрывал в карты и получал новые. После Истребителя я не буду себя связывать никем, как и Единоличник. Мы еще побывали раз в парилке, а после обработали один другого на бетонной лаве, макая веники то в кипяток, то в холодную воду. Истребитель начал собираться: каждое утро он принимал бокал сухого вина на бульваре Шевченко и не изменял этой традиции.
В раздевалке наступил продолжительный отдых. Незначительные старики изучали свои членики после парной и мочалки: «У меня показывает полпятого». - «А у меня «полшестого!» - так они сверяли часы. Этому способствовал Прораб, который красовался с возбужденным членом в открытом окне раздевалки, напротив женского общежития. Дружки следили со смехом за эффектом, который он производил среди студенток и матерей-одиночек. Мне был противен Прораб и своей физиологией. Голый, он словно не имел примет телосложения, был как-то неладно, не по-людски скроен. Тренер Чагулов учил насчет таких: не медлить, строить бой на одном ударе. Чтоб не раздражать себя, переключился на мнимого еврея, который уже одевался, стоя на смятой простыне. Оттого, что Соломон стоял на скамейке, казалось, что он побольше, чем есть. Вот он надевает чересчур короткие штаны, я мог их представить на нем только по колено. А он влез, вместился, даже пятки скрылись. И так со всем остальным.
