Она пошла к нему мимо электриков и других рабочих. Он посмотрел на нее и улыбнулся.
– Прости меня за утренний инцидент. Как прошла встреча?
– Правда, что твой отец лорд? – ответила она ему вопросом на вопрос.
Он нахмурился, уставившись на цветы.
– Вот старая сука, ей нужно влезть во все! – бормотал он.
– Кто сука? – спросила она, подбоченясь. – Я или Корал?
– Конечно, она. О Мак!
Он повернулся к ней и крепко прижал ее к себе.
– Ты выведала мою семейную тайну.
– Только не говори мне, что ты – миллионер, а я тут тружусь, как рабочая лошадь!
Он расхохотался.
– О нет! Мое наследство не предполагает деньги. Прости, но это так! У нас есть несколько акров пашни и лугов и дом, где нельзя укрыться от сквозняков! Отец отказывается расстаться с ним. Когда он умрет, все перейдет к моему брату. Но когда умрет брат, мне достанутся только долги и головная боль. Ну как, ты потрясена?!
– Вот что…
Маккензи уставилась на него, она была разочарована и потрясена одновременно. Да, это несравнимо с тем, на что могла рассчитывать девушка из Бронкса, думала Маккензи. Если, конечно, они когда-нибудь поженятся!…
Великолепные отзывы прессы, которые получил «Голд!» за первую неделю работы, привели к тому, что магазин торговал без перерыва! Газеты заявили, что это первый бутик на Мэдисон-авеню с вполне доступными ценами. Сотни зевак покупали сережки, браслеты или помаду, и доллары непрекращающимся ручейком текли в кассу. Это не говоря о доходах от продажи одежды.
– Еще никто не видел подобного магазина, – хвастался Эйб Голдштайн, как будто осуществлялась его идея.
Маккензи ждала поздравлений от членов ее семейства, но так и не дождалась.
– Никто из них не похлопал меня по спине и не сказал: «Молодец, малышка!» – жаловалась она Элистеру.
Он пожал плечами и запел:
– «Я ничем не удовлетворен…»
Это была песня из репертуара Стоуна. Маккензи сказала ему, чтобы он заткнулся!
Эстер Голдштайн была единственным членом семьи, кто поддерживал и выслушивал Маккензи.
– Ты счастлива, радость моя? – спрашивала ее мать, внимательно вглядываясь в лицо дочери. Они сидели в гостиной Маккензи. Она просила мать, чтобы та заходила к ней всегда, когда бывала в городе, но Эстер редко пользовалась этим приглашением.
Маккензи застонала.
– Мамочка, не спрашивай меня, счастлива я или нет. – Она подала матери большую чашку чая. – У меня сразу же начинается депрессия, как это бывало дома. – Она помешала чай. – Мамусик, я счастлива на девяносто девять процентов. Мне кажется, что это совсем неплохо.
– А как насчет одного процента? – заботливо поинтересовалась Эстер.
– Ну, мама!
Маккензи присела на подлокотник кресла, в котором сидела мать, и крепко обняла ее.
– Я так скучаю по тебе!
– Ты оставила меня в обществе одних мужчин, – сказала Эстер. – Я тоже скучаю по моей дочери.
Она ласково обняла Маккензи. Та почувствовала знакомый запах крема для рук и мыла Юргенса и сразу вспомнила те дни, когда она бежала к своей мамочке с любой, даже самой маленькой, неприятностью.
– Мне нравится моя работа, я просто влюблена в свой новый магазин и довольна этой квартирой, – заявила Маккензи.
– Я что-то не слышу слов о том, что ты любишь своего… друга. Но ты же живешь с ним, как муж и жена.
Эстер внимательно смотрела на дочь.
– Ну вот, я все поняла! – воскликнула Маккензи. – Ты так смотришь на меня, что сразу ясно, что ты имеешь в виду: «Если бы только она образумилась и жила себе спокойно с хорошим евреем-дантистом!» Прости меня, мамуля, но Элистер не дантист!
– И, конечно, он не еврей, не так ли? – продолжала настаивать Эстер.
У Маккензи начиналась истерика.
– Ты же знаешь, что он не еврей. Но я только что узнала, что он сын английского лорда!
– Дорогая, ты его любишь?
Маккензи уселась на пол и глубоко вздохнула. Она уже больше не могла рассказывать матери все: как она сможет ей объяснить сексуальные проблемы, проблемы с наркотиками? Она видела, как мать
