Километров пять срежешь, только фуры не особенно так ездят, им по тракту сподручнее, придавил под восемьдесят по прямой и — вперед! Ездют только те, какие товар левый везут, ту же водку.
А эти что? Вышли двое из троих на дорогу, посмотрели тормозной путь и «вилку», что колеса большегруза оставили, один показал тому, что на обочине и с треногой, большой палец, дескать, хорошо: а что хорошо и почему — я тогда и не уразумел.
А тот, в кустах, снова к трубе приник и начал что-то примеривать или прицеливать — это я потом смикитил. Глядь — засуетились они все: что-то в рации заговорили, вроде как подобрались... А я, даром что мутный был чуток, все ж с похмела, а догадался: что-то подлое здесь готовится, а потому нишкни, ветошью рваной торчи, сучком замри, а не отсвечивай. Не то — не сносить головы.
И — снежок еще пошел. А минут через пять — фары галогенные небо прочертили, машина шла ходко, уверенно, участок здесь был прямой. Парни эти замерли, напружились, что волки; тут я заметил — воздух-то мглистый был, да снег еще, — словно паутинка ночь прочертила и — в лобовое той «Волге» уперлась.
А «Волга» вильнула вдруг, заюзовала, да не сюда, здесь полого, а аккурат влево, на обрывчик... И — с дороги слетела, что птица, да жаль — неловко, боком, и — пошло ее крутить-вертеть... Двое парней так за нею вслед и ринулись. Через дорогу перебежали, минут десять их не было, вернулись — веселые...
— Все. Покойник, — сказал один.
— Уверен? — спросил тот, что за трубой стоял.
— Сто процентов. Старичку клетку грудную рулем проломило. Повезло. Быстро.
— М-да. Жил-был старик, да помер. Бывает.
— Непростой был этот старик. «Волга» — то у него хотя и непрезентабельная с виду, а движок — фордовский. Может, все-таки подпалим, для надежности?
— Зачем? Бензобак хоть и разбит — а не загорелся. Не, так достовернее. Ты, Валера, мастерски дедушку уработал. Я бы сказал, творчески. Встречный «КамАЗ» фарами ослепил — они и соскользнули с дороги. Немудрено в такой гололед. — Помолчал, добавил:
— Достоверно. — Снова замолчал, видно, думал об чем-то, и по всему видать, он у них за старшего был. Потом приказал:
— Собирайте все и — ходу. — Хохотнул нервически:
— А я, как честный обыватель, буду выполнять гражданский долг.
Парни запаковали снаряжение и были таковы. А я себе так подумал: начальник-то их как? Пешком, что ли, в город подастся? Он пошел в сторону дачного поселка, я — ринулся к своей колымаге. Сам только что не плачу: ой, Господи, пронеси! Сел, а машина моя, как назло, не заводится. Вот тогда мне стало так страшно, что... Сижу, как дурак, в непонятном месте и жду. Слезливо сделалось до тоски! И тут небо — словно прорвало. Снег повалил валом, густой, пушистый. Люди говорят — примета хорошая... Ну для тех, которые... Такие в рай попадают.
А тот, который был за главного, объявился. На машине, со стороны дачного поселка. Остановился. Вынул мобильный. Позвонил. И остался ждать милицию.
Чтобы, значит, направить их «в нужное русло».
А я сидел в «москвичонке» и мерз. Как беглый заяц.
От страха.
Гаишники приехали через полчаса. Следом за ними — «скорая помощь». Увезли покойного. А я уже до того понял, что это — ваш батя. По машине. А гаишники — что им выяснять? Нашли след «КамАЗа», решили, резонно, безо всяких подсказок: дескать, тот вильнул неаккуратно, напугал водителя, да еще и фарами ослепил: дальнобойщики, они лихие: кто включает ближний свет, кто — ленится. Понятно, по рации поговорили: дескать, так и так. А отца вашего списали: несчастный случай.
На дороге бывает. И — никто ничего не видел. Кроме меня.
Глава 43
За все время рассказа Олег ни разу не прервал Кузнецова. Теперь Валентин Алексеевич сидел перед ним как выжатый: он словно постарел лет на десять, снова пережив те страхи, которые испытал более полугода назад.
Как только Кузнецов начал рассказывать, мелькнуло у Гринева подозрение, что все это — ложь чистой воды. Его просто хотят вышибить из седла: заниматься текущими делами он попросту не сможет. Так говорил ему разум, но душа вещала иное: все, что рассказывает этот косноязычный мужчина, — правда. Он запинался, волновался, не выгораживал своей трусости, потел, краснел, время от времени бросал на Олега виноватые взгляды, а то — взгляды на пачку долларов: тогда в его глазах мешались алчность, чувство вины и страх... Страх от пережитого, страх последствий, страх того, что деньги он так и не получит... Он не прерывал рассказа, не торговался за каждый эпизод, и все его изложение походило на исповедь, но не было в ней ни особого сожаления, ни сочувствия. Кто был ему отец Олега? Никто. Пенсионер, но пенсионер зажиточный, да и далекий со своим министерским прошлым от слесаря треста, как затерянная в космосе невидимая планета Уран, управляющая случаем, независимостью и абсолютной свободой.
Все в рассказе было правдой.
— Скажите, никто из убийц не снимал с руки отца перстня?
— Перстня?
— Темный красный камень цвета медвежьей крови. В простой золотой оправе.
— Не, перстень они не поминали. Может, и сдернул тот, что к машине спускался, оно же с другой стороны дороги было, кто его видел? Да и кому он докладываться будет, если скрысятничал втихаря? Дурак он, что ли? А может, и еще кто снял, мало ли. Но вряд ли менты: они гурьбою приехали, тишком, может, и прислонил бы кто, а когда гурьбой — каждый каждого опасается, мало ли... Вспомнил! Они Алена какого-то поминали!
— Алена?
— Точно, Алена. Вроде как босса. Кличка, видать, у него такая. Или — имя.
Иных родителей — не понять: у нас в деревне, ну откудова мы с Антониной моей, соседи были... Так у них фамилия была — Гулявые! И как они дочку назвали?
Аделаидой! Аделаида Гулявая, во! Это мамашка выдумала: все искала покрасивее...
Ну вот... Веселились эти душегубы, что Алену понравилось. Видать, он где-то поблизости был. — Кузнецов замолчал, затосковал взглядом, вздохнул:
— Зябко мне что-то... Олег налил коньяку в стакан визитера. Сам нажал кнопку селектора:
— Аня, мне кофе, пожалуйста. Очень крепкий. И — лимон.
— В кофейнике?
— Нет. Большую чашку.
— Олег Федорович, к вам посетители.
— Контора работает с девяти.
— Сейчас без четверти.
— Пусть ждут. Я занят.
Девушка зашла через несколько минут, поставила на стол чашку свежесваренного кофе, блюдечко с нарезанным лимоном, тревожно глянула на осунувшееся лицо Гринева, но удалилась, ничего не сказав.
— Вы выпейте, вам, по-видимому, нужно, — предложил Олег Кузнецову. Голос его был хриплым и глухим.
Валентин Алексеевич кивнул, опустошил стакан, раздавил зубами лимонную дольку. Гринев все это время хранил молчание. И не думал теперь ни о чем.
Вокруг была тьма. Кромешная. Из этой тьмы прямо на Олега неслись яркие желтые огни... Он замер, сердце запульсировало близким ужасом небытия, но фары несущегося автомобиля проскочили словно сквозь него. Вместо этого слепящее жало острой лазерной вспышки отточенным стилетом пронзило пространство, а дальше...
Резкий скрежет железа, белые галогенные лучи косо расчертили черноту зимней ночи и замерли, глядя в близкое небо беспомощно, безжизненно и бесстрастно.
Снежинки падали и чуть искрились в этом странном свете, и казалось, там, в дальней дали, свет этот превращается в сияние и теряется в бесконечности...
— Вы только не подумайте, Олег Федорович... — начал измученный затянувшейся паузой Кузнецов.
— Что? — Олег поднял на него невидящий взгляд.
