— Спасибо, — просияла девушка.
— Ты чего так радуешься?
— За песика. Я думала, вы его забыли.
— Нет.
— Олег Федорович... — Аня помедлила, казалось, не вполне решаясь задать вопрос.
— Да, Аня?
— То... то, чем вы заняты сейчас, настоящее?
Вопрос был такой неожиданный и настолько точный, что Олег растерялся, пусть и ненадолго.
— Мне важно это знать, — добавила девушка.
— То, чем я занимаюсь, — не только настоящее. Это самое настоящее. И — будущее.
— Чье будущее?
— Наше.
Аня снова просияла, кивнула:
— Вы только не подумайте... Я привыкла к своей работе, но... Мне всегда хотелось если и не сделать что-то значимое, то хотя бы помочь в этом... И... очень не хотелось быть помощницей в какой-нибудь афере... — Девушка запнулась, покраснела:
— Извините, Олег, это я не о вас, просто...
— Это нормально, Аня. Называется «совесть». Очень хорошо, что ты это сохранила здесь. — Олег обвел взглядом помещение офиса. Встретился с ней взглядом, улыбнулся, добавил:
— Надеюсь, и я не потерял.
— Вы вернетесь в офис, Олег Федорович?
— Нет. И у меня к тебе будет еще одно поручение.
Девушка кивнула.
Олег вынул из ящика стола стопку распечатанных на принтере листков, положил каждый в отдельный надписанный конверт, подошел к сейфу, открыл, достал с полтора десятка конвертов разной плотности и веса. На этих пакетах также были имена и номера.
— Аня, здесь материалы для не самой вездесущей, но дружественной нам прессы. А здесь — то, что поможет господам журналистам работать быстрее. Я попросил бы тебя созвониться со всеми и передать это. За день справишься?
— Конечно.
— Вот и Хорошо. — Олег положил на стол пачку сторублевок. — Это на такси.
— Вы странный, Олег...
— Мне это уже говорили... — произнес он машинально, вскинул на нее взгляд, спросил:
— Почему?
— Вы всегда отдаете приказания в виде просьбы?
— Не знаю.
— Тогда, наверное, всегда.
— Это не правильно?
— Я говорила уже... Я работала во многих местах. Начальники чаще всего нас не замечают... как людей. Мы — так, обслуга. Пер-со-нал.
— В этом их ошибка.
— Думаете?
— Как только кто-то перестает замечать людей, он обречен. Видя в людях лишь функции, человек сам превращается в муляж.
— Многие так живут годами. До смерти. Это удобно.
— Что удобно?
— Никого не жалеть. Как говорила у нас во дворе одна бабуся, «всех жалеть — жал елки не хватит». Большая была ругательница. Правда, на самом деле — всем помогала. Ее любили. Извините, Олег Федорович, я вас заговорила. Я все выполню.
В конторе мне сегодня еще нужно быть?
— Нет. Завтра.
Глава 50
Контору Гринев покинул «от парадного подъезда» на блистательном «лексусе» в сопровождении «хаммера», за которым хвостом тянулись автомобили журналистов.
За рулем «лексуса» восседал водитель с лицом каменного истукана с острова Пасхи. Такой и пешехода, если нужно, придавит, и пассажира, если нужно, придушит. Красавец. Атлет.
Небольшая кавалькада вписалась в поток плавно и значимо. На повороте какой-то бомж-доходяга рванулся наперерез, поскользнулся и едва не попал под колоса. Водитель плавно тормознул, из «хаммера» невозмутимо вывалились двое бритых-кожаных, один выволок бродягу за отворот из-под колеса, чувствительно тряхнул... Мужик что-то лопотал заискивающе; охранник легохонько, как щенка, пнул его на тротуар, бросил следом бумажку: меньше пятисотенной у него не нашлось. Бродяга распластался над купюрой, накрыв ее всем телом, проворно вскочил и, оглядываясь по сторонам, засеменил быстренькими шажками в сторону ларьков.
Водитель Гринева продолжал восседать невозмутимым сфинксом. Бросил на Олега взгляд, в котором словно читалось: «И зачем эти суслики вообще живут на свете?»
Олег усмехнулся про себя: что-что, а ему стать нищим не грозит. Из салона этого роскошного авто выхода только два: или на Олимп, или в могилу. Ну а поскольку второй выходом считать нельзя, то он, Олег Гринев, выйдет там, где нужно: пусть не на самую вершину, но на лестницу, ведущую вверх.
За три часа Олег посетил два крупнейших российских банка и одну могущественную компанию, представляющую себя не иначе как «национальное достояние России» и, по мнению Гринева, вовсе не преувеличивающую как свою значимость, так и свое влияние.
Все встречи были организованы Никитой Николаевичем Борзовым, и организованы «в уровень»: Гринева принимали лица пусть не первые, но значимые.
А вот предмет встреч можно было охарактеризовать просто: «болтовня». Гринев как бы зондировал от имени холдинга Борзова возможность неких сделок, в которых он принимал участие как владелец (и это была чистая правда) некоей финансовой и трастовой компании, осуществляющей поиск инвесторов, проектное финансирование, реструктуризацию, оптимизацию, управленческий учет и прочее, прочее, прочее...
Компания была давней схемной выдумкой, фикцией, миражом, и все переговоры проводились в манере «визита вежливости»: Никита Николаевич был весьма солидным и обстоятельным клиентом и притом имел самые разнообразные интересы, а потому отказать во встрече с его представителем, который, похоже, был просто «продавец воздуха», было тем не менее сочтено во всех трех солидных организациях нетактичным.
«Подвиги» трейдерской фирмы «Икар консалтинг», какую в настоящее время действительно возглавлял Гринев, как и сведения о его безрассудной биржевой игре, в нынешний понедельник на высокие этажи упомянутых банков и компании еще не дошли: здесь не интересовались миллионами, здесь счет начинался с десятков и сотен миллионов условных единиц, будь то доллары или евро.
На этом и строился расчет Гринева. Среди журналистов, скучающих в предосеннее межсезонье от недостатка информации, способной качественно заполнить эфир, были люди ушлые и талантливые. Ажиотаж сродни легкому шоку в их среде Олег вызвать сумел. Теперь оставалось заполнить сцену действием. И пусть действие это происходило пока более в воображении пишущей братии... Слово материально, а слово mass-media пусть уже и не «овладевало массами», как во времена Владимира Ильича, но готовило почву... Не лишено было приятности для Гринева и то, что вся «артподготовка» не будет стоить ему ни копейки: падение российского фондового рынка и связанные с этим возможные социальные потрясения в «выборный» год было само по себе явлением чрезмерным, рождало массу слухов и домыслов и для любого журналиста — будь то политический аналитик, экономический обозреватель или просто словоблуд-махинатор, — становилось источником своеобразного вдохновения: можно было вволю поупражняться в избранном жанре словесного эквилибра и проявить при этом все злоречие, все обаяние, весь блеск, что присущи лучшим представителям второй древнейшей профессии.
