– Насчет соблазнов ты, пожалуй, права. Я замечаю, что не могу работать в полную силу.
– О, такая как ты найдет соблазны где угодно, – засмеялась Дели. – Я тебя знаю.
Имоджин улыбнулась и грациозным кошачьим движением поправила свои блестящие черные волосы.
– Сейчас я совершенно свободна. Мой последний воздыхатель надоел мне до чертиков. Представляешь, он хотел жениться на мне! Жить где-то в деревне, в респектабельном доме, вместе с его вдовой матерью – как тебе это нравится?
– Видишь ли, моя жизнь на корабле дает мне все преимущества семейного очага без смертной скуки провинциального существования. До пожара у меня был даже небольшой садик – в ящиках. Все будет восстановлено заново, Брентон обещал мне даже установить бак, куда горячая вода будет поступать из котельной, и мы сможем пользоваться ею.
– Но ведь ты могла погибнуть во время пожара! Что до ребенка, мне кажется, все к лучшему. Я хочу сказать, он бы тебя связал, ведь ты художница…
– К лучшему?! – Дели смотрела на нее почти с ужасом, яркая краска разливалась по щекам и шее. – Боюсь, что ты ничего не поняла, Имоджин.
– Извини, дорогая… Я никогда не испытывала потребности в материнстве, такой уж у меня склад характера, – она поспешно сменила тему беседы: – Хочешь, я покажу тебе новый пеньюар, я сама его придумала и сшила: белый шифон, отделанный розовым…
Дели решила остаться в городе и принять участие в весенней выставке. Отборочный комитет пропустил три ее картины; однако ни одну из них продать не удалось. Спросом пользовались нарисованные цветы, знакомые виды Ярры, изображения знаменитых храмов, живописных коттеджей и тому подобное.
Ее пейзаж «В окрестностях Менинди» изображал ветхую лачугу на берегу, редкие деревья с серыми стволами и равнину, сливающуюся на горизонте с синим маревом. «Это не лишено интереса, но я не хотела бы видеть это постоянно», – услышала Дели реплику разодетой матроны.
Вторая картина живописала огромное грозовое облако на ярко-голубом небе, отбрасывающее густую тень на солончаковый участок буша. Третья, называвшаяся «На ферме», воспроизводила ужасы засухи, отчаявшихся людей, полумертвый скот, лужайки, усеянные известковой галькой, пески, наступающие на заборы, и всепроникающее чувство безысходности и одиночества.
Газетные критики ее заметили: «Обращают на себя внимание три необычные работы Дельфины Гордон: два довольно мрачных и безотрадных ландшафта, показывающие необжитые районы, и яркое, впечатляющее изображение облака…», «…неправдоподобно синий цвет и кричащие передние планы…», «…попытка передать атмосферу заброшенности…». Последнее замечание порадовало Дели, однако, суждения критиков занимали ее не слишком, ей было важно, что скажут собратья по кисти… Их отзывы и советы она желала услышать в первую очередь: только они могли увидеть, что она пыталась сделать и «оценить по достоинству» ее усилия. Она ощутила новую потребность творить, и одновременно – всепоглощающую тоску по Брентону.
Она бывала близка с ним в сновидениях и просыпалась, дрожа от страсти, от желания. Едва дождавшись назначенного визита к доктору, она получила от него подтверждение того, что говорил и доктор на Суон-Хилл: в легких у нее чисто. Ближайшим поездом она выехала в Эчуку.
В эту ночь они почти не спали. Ремонт «Филадельфии» близился к концу, а значит, как с сожалением сказал Брентон, в скором времени им предстояло вернуться на отдельные койки; и он пожелал «ковать железо, пока горячо».
– Ты, конечно, самый неутомимый кузнец, – сонно засмеялась Дели, когда он разбудил ее в четвертый раз. Брентон склонился над ней и вгляделся в ее лицо, будто не узнавая его в проникающем снаружи смутном рассеянном свете.
– Ты сама виновата, – сказал он. – Ты стала совершенно другая. Что произошло с тобой в Мельбурне?
– Ничего. Просто я ощутила себя другой. Э то такое восхитительное состояние!
– А почему ты стонала вечером, в первый раз?
– Мне было невыносимо хорошо.
– Сдаюсь!..
На следующий день она ощущала себя возрожденной, почти бессмертной. Усилия ребенка-мужчины, который завладел ее телом и чуть не разрушил его в своем стремлении выйти в жизнь, не пропали даром: вся любовь, которая скопилась в ней, будучи предназначенной для ожидаемого ребенка, обратилась теперь на мужа; каким-то непостижимым образом она сделалась для него и женой и матерью. В ту ночь она впервые получила полное удовлетворение.
25
Засуха окончилась. Весной 1903 года обе реки – и Муррей, и Дарлинг – обильно пополнили свои воды. «Филадельфия», вся надводная часть которой сгорела, была заново отстроена и выкрашена в белый цвет; на кожухе колеса четко выделялись черные буквы ее названия. Ее спустили на воду и стали готовить к плаванию.
Тезка корабля тоже была весела и счастлива, не думая ни о чем другом, как только рисовать с утра до вечера и лежать рядом с Брентоном с вечера до утра. Теперь она приняла, как неизбежное, издержки их супружеских отношений. Он лишил ее невинности, сделал ее беременной – и при всем том, он пренебрегал ее обществом, если знал, что у нее есть занятие. Но теперь она не обижалась.
Он предоставил ей полную свободу действий, когда она украшала салон и каюты: повесила накрахмаленные бело-голубые портьеры на окна и двери, койки застелила подобранными под цвет штор покрывалами. Путешествуя по реке без тех неудобств и опасностей, которые несла с собой засуха, Дели воспринимала жизнь как сплошной праздник.
Однако возможности речной торговли резко сократились. За два минувших засушливых года фермеры приспособились обходиться без речных перевозок. Водную сеть теперь во многих местах пересекали железные дороги, и грузы были в дефиците. В своем стремлении прибрать к рукам прибыльную речную торговлю правительство Нового Южного Уэльса и Виктории ввело такие убийственные тарифы на перевозку
