вампир иметь чувство юмора? Это хорошо или плохо?
Амелия уже обрела прежнее величие.
Она повернулась и пошла по коридору. Клер с Лизой обменялись взглядами — сейчас хозяйка казалась больше обеспокоенной, чем сердитой, — и Клер поспешила вслед за удаляющейся Амелией.
Открыв дверь туалета, та вошла в знакомый Клер кабинет, только сейчас, ночью, в огромном камине пылал огонь. Каменные стены казались ужасно древними, гобелены тоже — выцветшие, кое-где даже рваные, но не утратившие своего великолепия. Из-за отсветов камина помещение производило более жуткое впечатление. Если здесь и были электрические лампы, то сейчас они не горели. Даже книги на полках не рассеивали пугающего ощущения чего-то потустороннего.
Амелия опустилась в кресло рядом с камином и грациозным жестом указала Клер на другое, стоящее напротив.
— Можешь сесть. Но предупреждаю тебя — не в моей власти даровать тебе то, чего ты от меня ждешь.
Клер присела на краешек, не решаясь расслабиться.
— Вы знаете, зачем я здесь.
— Я не настолько глупа, чтобы искать какую-либо другую причину, кроме юного Шейна. — Амелия печально улыбнулась. — Сталкиваясь с преданностью, мгновенно распознаешь ее. Ее сияние исходит от вас обоих, и это единственная причина, почему я сразу же поверила тебе, несмотря на наше поверхностное знакомство. — Улыбка угасла, бледно-голубые глаза снова заледенели. — И поэтому же я не могу простить того, что сделал Шейн. Он разбил мою веру в него, Клер, что недопустимо. Жизнь в Морганвилле основана на доверии. Без него мы обречены на отчаяние и гибель.
— Но он ничего не сделал! — Клер понимала, что ее речь похожа на хныканье маленькой девочки, но что еще ей оставалось? Расплакаться? Плакать сейчас она не хотела; впереди еще много слез, как бы ни обернулось дело. — Он не убивал Брендона. Он пытался спасти его, просто оказался в неподходящее время в неподходящем месте. За это нельзя наказывать!
— Никаких доказательств этого, кроме слов Шейна, нет. И не совершай ошибки, дитя. Я знаю, зачем Шейн с самого начала вернулся в Морганвилль. Очень жаль, что его сестра погибла такой страшной смертью; мы пытались облегчить горе семьи, как это у нас принято. Мы даже позволили им покинуть Морганвилль, что не так уж часто бывает, в надежде, что Шейн и его родители сумеют исцелить душевную боль в менее... сложном окружении. Но этого не произошло. И его мать пробилась через преграду, блокирующую воспоминания.
Клер неловко заерзала в кресле — оно было слишком большим и высоким, так что носки туфель едва доставали до пола. Вцепившись в ручки, она напомнила себе, что должна быть сильной и храброй — ради Шейна.
— И вы убили ее? Мать Шейна? — напрямик спросила она.
Все равно в голосе прозвучала робость, но, по крайней мере, вопрос был задан.
Сначала Клер показалось, что Амелия не собирается отвечать. Она перевела взгляд на огонь; в его свете ее глаза казались оранжевыми, с точками ярко-желтого в центре. Потом она еле заметно пожала плечами.
— Я лично сотни лет не поднимала руку на человека, малышка Клер. Но ты ведь спрашиваешь не об этом. Ты хочешь знать — ответственна ли я за смерть его матери? В широком смысле я отвечаю за все, что происходит в Морганвилле или даже за его пределами, если это имеет отношение к вампирам. Но, мне кажется, ты спрашиваешь, я ли отдала приказ.
Клер кивнула. Шея у нее задеревенела, а руки наверняка дрожали бы, если бы она не вцепилась в ручки кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
— Да. — Амелия повернула голову и посмотрела прямо в глаза Клер — спокойная, безжалостная, абсолютно лишенная совести. Конечно, это сделала я. Мать Шейна оказалась одним из тех редких случаев, когда, целиком сосредоточившись на единственном событии прошлого, человек способен пробить психический блок, который выстраивают в сознании покидающих город людей. Она помнила смерть дочери и, опираясь на это, вспомнила и другие вещи. Опасные вещи. До моего сведения довели, что произошло, и я отдала приказ убить ее, быстро и безболезненно. И это было проявлением милосердия, Клер. Мать Шейна так долго, так сильно страдала, понимаешь? Что-то сломалось у нее внутри, и некоторые повреждения нельзя исцелить.
— Ничего нельзя исцелить, если человек мертв, — прошептала Клер. Она вспомнила, как Шейн рассказывал об ужасных невзгодах своей жизни, и испытала сильнейшее желание ударить Амелию ногой. — Вы не смеете делать такие вещи! Вы не Бог!
— Смею, Клер. Даже должна — ради безопасности всех, кто живет здесь. Жаль, что ты не одобряешь моих решений, но тем не менее это мои решения и их последствия также мои. Шейн — одно из таких последствий. Доверенные люди предупреждали меня, что он пострадал от откровений матери, что его блок тоже разрушается, но я предпочла не усугублять трагедию, убивая мальчика, который, возможно, не представляет собой угрозы. Не все мои решения жестоки, знаешь ли. Но те, которые милосердны, чаще всего оказываются неправильны. Если бы я убила Шейна и его отца еще тогда, мы бы сейчас не столкнулись лицом к лицу с этим... кровавым и тягостным фарсом.
— Потому что он был бы мертв! — Слезы жгли глаза и горло Клер. — Пожалуйста, пожалуйста, не допускайте, чтобы его убили. У вас ведь есть способы выяснить правду? И у вас есть власть. Вы можете сказать, что Шейн не убивал Брендона...
Не отвечая, Амелия снова повернулась к огню.
Несколько секунд Клер с несчастным видом смотрела на нее, чувствуя, как слезы текут по щекам. В чересчур теплой комнате они холодили кожу, словно лед.
— Вы можете сказать, — повторила она. — Почему вы не хотите даже попытаться? Потому что сердитесь на него?
— Это несерьезно, — отчужденно ответила Амелия. — Я ничего не делаю, руководствуясь чувствами. Я слишком стара, чтобы угодить в ловушку эмоций. Я руководствуюсь исключительно соображениями целесообразности и действую в интересах будущего.
— Шейн и есть будущее! Мое будущее! И он невиновен!
— Все это мне известно, но ничего не меняет.
Клер ошеломленно замерла с открытым ртом, чувствуя на языке вкус горящего дерева.
— Что?
Я знаю, что Шейн невиновен в преступлении, в котором его обвиняют, — ответила Амелия. — И да, я могу отменить приказ Оливера. Но не буду.
— Почему?
Клер казалось, что она выкрикнула это слово, хотя на самом деле она еле слышно прошептала его.
— Я не обязана объяснять свои действия. Достаточно сказать, что я из благих намерений предпочитаю видеть Шейна в клетке. Может, он будет жить; может, умрет. Повлиять на это не в моей власти, и не питай пустых надежд. Я не сделаю драматический жест в последний момент, когда разожгут костер, не спасу твоего возлюбленного. Ты должна смириться с жестокой реальностью: в нашем мире нет справедливости, и твои желания этого не изменят. — Амелия вздохнула. — Этот урок я усвоила давным- давно, еще когда океаны были молоды, а скалы не рассыпались, став песком. Я стара, дитя. Старше, чем ты, возможно, понимаешь. Достаточно стара, чтобы играть жизнями, словно фишками. Мне хотелось бы, чтобы это было не так, но будь я проклята, если могу изменить себя. И этот мир.
Клер молчала. Похоже, больше говорить было не о чем, поэтому она просто плакала, тихо и безнадежно. Амелия достала из рукава белый шелковый носовой платок и грациозным жестом протянула ей. Клер вытерла лицо, высморкалась и нерешительно посмотрела на квадрат шелковой ткани в руке. Всю жизнь она пользовалась бумажными салфетками и никогда прежде не держала в руках носового платка, тем более с такой прекрасной вышивкой и монограммой. Не выбрасывать же его. Губы Амелии изогнулись в улыбке:
— Выстирай его и когда-нибудь вернешь мне. А теперь уходи. Я устала, и ты не заставишь меня передумать. Уходи.