История Руси и русского Слова

проникающей „Слово“ от начала до конца. Полемика здесь так свежа и жива…»), раскрывает причину этой «свежести»: «При допущении живых контактов с иудейством в Киеве X–XI вв. прежде всего возникает вопрос об источниках иудейского элемента… В настоящее время не приходится сомневаться в его хазарском происхождении… В настоящее время… после ряда исследований вырисовывается такая ситуация в Киеве… в первой половине Х века… которая характеризуется наличием в городе хазарской администрации и хазарского гарнизона![392]

Чрезвычайно показательно, что с конца XII и до конца XV века (когда к власти рвалась «ересь жидовствующих»), – то есть на целых три столетия! – противоиудаистская тема, как уже говорилось, почти полностью исчезает из русской литературы. Это достаточно весомое доказательство связи сей темы с противостоянием Хазарскому каганату и, затем, его «остаткам» в Тмуторокани в IX–XI вв.

В заключение стоит сказать, что история этого противостояния вообще очень сложна и многозначна; в ней еще немало предстоит открыть и понять.

Глава 5. Размышления о правителях Руси, начиная с князя Кия

В предыдущей главе я стремился обрисовать ту историческую ситуацию, то «состояние мира», в огромных масштабах которого складывалась Русь, и в меньшей степени речь шла о самом движении истории в первые века Руси. А для полноценного познания этого движения поистине необходимо как можно более ясное представление о судьбах, деяниях и намерениях важнейших деятелей русского государства и Церкви, полководцев и наиболее выдающихся творцов национальной культуры.

Говоря об этом, я вовсе не имею в виду особенную и сложнейшую проблему роли личности в истории; речь идет совсем о другом, – о том, что только в воссоздании судеб, поведения, сознания исторических личностей возможно представить ход истории во всей его многосторонней цельности. Ведь этот ход в любых самых различных его проявлениях – от сдвигов в экономике до обретения новой религии – воплощается ни в чем ином, как в действиях людей, хотя это еще отнюдь не значит, что отдельные люди, личности действуют всецело сознательно и целенаправленно; в конце концов, они просто живут – притом совместно, в единстве с множеством своих современников.

С особенной полнотой и рельефностью ход истории воплощается, понятно, в действиях и переживаниях тех, кто так или иначе возглавляет народ, или, вернее, наиболее активные слои народа. Издавна – еще с 1820-х годов (например, в полемике Николая Полевого с Карамзиным) – в русской историографии противопоставлялись «история царей» и «история народа», но это, если вдуматься, поверхностное противопоставление, диктуемое чисто идеологическими соображениями. Ибо, в конечном счете, «воля» царя исходит из «воли» народа; когда эти «воли» категорически противоречат друг другу, власть рушится… И задача историографии не в том, чтобы заменить изучение «истории царей» изучением «истории народа» (или наоборот), а в том, чтобы увидеть в первой воплощение второй.

Сведения о первых правителях Руси черпаются, в основном, из летописей. Но поскольку самый ранний из дошедших до нас летописных сводов, «Повесть временных лет», был составлен в 1110-х годах, представления о личностях, находившихся во главе исторического движения Руси в IX – начале Х века (то есть двумя и – тем более – тремя веками ранее создания этого свода) во многом туманны и нередко противоречивы. Более или менее, общепризнанно, правда, что «Древнейший свод» летописи начал составляться еще в 1037 году, при Ярославе Мудром (имеющаяся гипотеза об еще более раннем, конца Х века, «зародыше» летописи едва ли основательна). Но и при этом условии летописные сведения о людях, живших в IX – начале Х вв., основывались на прошедших через пять – восемь человеческих поколений устных преданиях.

В высшей степени показательно, что в самых ранних произведениях нашей письменности – «Слове о законе и Благодати» митрополита Илариона (1038, или, в крайнем случае, 1049 год) и «Памяти и похвале князю русскому Владимиру» Иакова мниха (некоторые элементы этого сочинения восходят к 1060 – началу 1070-х годов) родословная русских князей не углубляется далее прадеда Ярослава – князя Игоря, погибшего на рубеже 944–945 годов (то есть примерно за сто лет до создания «Слова…» Илариона). Естественно полагать, что память о предшественнике Игоря – и, тем более, о предшественниках этого князя – была к середине XI века недостаточно ясной и уверенной, и Иларион, а позднее Иаков не сочли возможным продолжить генеалогию Ярослава в глубь времен. Вместе с тем у нас нет оснований сомневаться, что ко времени Ярослава в устных преданиях сохранялись сведения о предшествовавших Игорю правителях – Олеге, Аскольде, Рюрике и, наконец, самом «первом» – Кие, и эти сведения все-таки были запечатлены письменно – в летописи.

Историография XVIII–XX веков на разных этапах своего развития оценивала сведения о древнейших правителях существенно различным образом: историки то воспринимали летописные сведения о них как вполне – или хотя бы в основном – достоверные, то, напротив, объявляли их чисто легендарными (так, в многократно переиздававшемся в 1930–1950-х годах труде влиятельнейшего тогда историка Б. Д. Грекова «Киевская Русь» читаем: «Предание о Кие, конечно, легенда…»[393]). Кроме того, сведения об этих правителях нередко рассматривались как произвольные вымыслы составителей поздних – XV–XVII веков – летописных сводов, стремившихся, мол, как-то «заполнить» их начальные страницы.

Однако в последнее время, по мере все более тщательного изучения древнейшего периода истории Руси, все большая часть историков признает достоверность (несмотря на элементы легенды) сведений и о правителе Северной Руси Рюрике, и о его современнике Аскольде, правившем в Южной Руси, и даже об их предшественниках – Кие (на юге) и Гостомысле (на севере).

Существенным аргументом и пользу признания исторической реальности этих лиц может, как мне представляется, служить тот факт, что герои летописи, как правило, не являются героями фольклора, устного народного творчества – тех же былин и древнейших духовных стихов. Правда, многие представители «исторической школы» в фольклористике пытались (об этом уже не раз шла речь) отождествить тех или иных летописных и, с другой стороны, фольклорных персонажей, но делали это едва ли сколько-нибудь доказательно (за исключением, разумеется, «увенчавшего» былинный мир князя Владимира).

При анализе летописей нередко выделяют в них элементы «фольклорного» склада – например, рассказы о смерти («от коня») Вещего Олега, об изощренной мести Ольги древлянам, убившим Игоря, о том, как Владимир долго «избирал» одну веру из четырех имевшихся налицо, и т. п. Можно согласиться с тем, что эти летописные рассказы по своему характеру близки к фольклору. Однако в дошедших до нас из древности памятниках устного народного творчества, в сущности, нет прямой переклички с «сюжетами» этих рассказов. И естественно прийти к выводу, что составители летописей так или иначе разграничивали предания о действительных событиях (пусть и не лишенные домыслов и вымыслов) и плоды «вольного» фольклорного творчества.

При этом, о чем подробно говорилось выше, былины также исходили в конечном счете из исторической реальности, но воссоздавали ее по совершенно иному «замышлению» (вспомним этот «термин» из «Слова о полку Игореве»), чем летописцы.

Обо всем этом важно было сказать для того, чтобы обосновать определенную