последние остатки тепла, хитон намок от капавшей с потолка воды. Крысы любопытно кружили у самых ног пленника, почти не обращая внимания на его неловкие попытки отогнать их. Неумолчные стоны из соседней камеры терзали слух и нервы почище напильника. Кроме того, Леонтиск жутко проголодался. Несколько раз он пытался докричаться до тюремщиков, требовал еды и ругался до хрипоты. Они не обращали на афинянина никакого внимания, всецело отдавшись азартной игре в кости. Он слышал их восклицания – то вопли радости, то смех, то богохульства, – стук костей и звяканье меди.
Одна из крыс, подкравшись, укусила Леонтиска за палец ноги.
– Ах ты, мразь хвостатая! – выругался он. – Ну, я тебя проучу, клянусь Меднодомной Афиной!
Крыса отбежала на безопасное расстояние и замерла посреди камеры, нагло глядя на человека блестящими бусинами глаз. Задвинув ноги под скамью, молодой человек терпеливо ждал, пока грязная тварь, осмелев, не приблизилась снова.
– Ха! – он резко выбросил ногу. Крыса метнулась в сторону, но опоздала: подбитая подошва сандалии припечатала ее хвост к полу.
На лестнице послышался отчетливый звук шагов: кто-то спускался. Возможно, по его душу. Хм, нужно завершить дело. Леонтиск, не отрывая подошвы от пола, подтащил верещавую крысу поближе и сильными ударами другой ноги превратил ее в мохнатую окровавленную лепешку.
– Харет, – позвал сильный мужской голос.
– О, господин стратег!
Зацокала по полу выроненная с перепугу игральная кость.
– Где ублюдок?
– Который из них, господин стратег? – голос палача прозвучал заискивающе.
– Разумеется, последний! Я же спросил – «где ублюдок?», а не «где мудак?»!
– Гы-гы-гы! – оценил остроту Харет. – Ублюдок – здесь, во второй. Открыть?
– Да поживей.
Дверь камеры отворилась. Афинянин глянул на вошедшего и стиснул челюсти. Даже в полумраке подземелья он сразу узнал эту высокую подтянутую фигуру и рыжую шевелюру. Леотихид-Рыжий! Леонтиск вдруг похолодел от неожиданной догадки – боги, Полиад что-то там говорил о том, что Эвполид целовался с Арсионой. Как такое вообще могло произойти? Но, если предположить, что сын Терамена, страстно грезивший об Арсионе, добился своего… Неужели они тут лишь из-за того, что Леотихид решил наказать наглеца, прикоснувшегося к его подруге? Эх, говорили друзья Эвполиду, предупреждали, что никто не смеет лезть к Арсионе, никто не… Авоэ, стоп, что за нелепость? Не нужно путать причину со следствием. Пожалуй, Эвполид не потому здесь, что целовался с Арсионой, а целовался с Арсионой, потому что должен был очутиться здесь. Или…?
Эти мысли сумбурным вихрем пронеслись в голове молодого воина. Тем временем Леотихид, с сомнением оглядев услужливо принесенный тюремщиком табурет, все же сел, брезгливо завернув край белого, с золотыми львами, плаща.
– Добрый вечер, афиненок, – сладко улыбнувшись, промурлыкал Агиад. Его глаза с видимым удовольствием скользнули по медному ошейнику, притягивающему пленника к стене. – Или лучше назвать тебя обосравшимся львенком?
– Не изволишь ли объяснить, что происходит, и что тебе нужно от меня, стратег Леотихид? – со всей возможной холодностью процедил Леонтиск. – А также от моего друга Пилона, похищение которого, кстати, может привести Лакедемон к серьезному разладу с полисом афинян. Потому что, да будут тебе известно…
– Ох, да знаю, знаю, – язвительно усмехнулся Агиад. – Потому что этот твой Пилон – на самом деле никакой не Пилон, а Эвполид, сын афинянина Терамена Каллатида. Это ты хотел сказать? Увы, несчастный афиненок, могущество этого человека давно истаяло, и Спарте ничем не грозит его гнев. Так что напрасно твой дружок Пилон пыжится в камере, надеясь, что при звуке имени его родителя двери темницы немедленно отворятся. Какой наив! Авоэ, напротив, его взяли именно как Эвполида, сына Терамена, и только благодаря тому, что его настоящее имя стало известно, этой ночью он из любителя женщин превратится в безразличного, немножко обезображенного мертвяка. Тебя, кстати, ждет то же самое.
– Это блеф! – зло бросил Леонтиск. – Вам не за что нас убивать. Не за что!
– Ну, насчет того, что не за что, так это вопрос спорный, – скривил губы Леотихид. – Я бы, например, прикончил тебя только за то, что ты друг Эврипонтида. Клянусь богами, для меня это вполне достаточное основание! Однако твоя смерть – не мое желание, я имею к этому делу весьма отдаленное отношение. Мне даже жаль тебя немного. Потому что человек, который будет тебя убивать, намерен проделать это постепенно и, предполагаю, небезболезненно. И, поверь, это не блеф.
– Но почему, за что? – афинянин дернулся, но цепь остановила его порыв. – Кто этот человек? Могу я узнать его имя?
– Ты о нем слышал. Это некий Горгил, известный наемный убийца.
– Горгил? – Леонтиск впервые по-настоящему испугался. – Но ведь он приехал в Спарту…
– Да, да, убить Эврипонтидов, это каждой собаке известно, – усмехнулся Леотихид. – Но убить Пирра, видишь ли, как-то не получается, вот мастер и решил немножко подзаработать. На еду, на вино, на девочек…
– Хочешь сказать, что ему заказали мою жизнь? И Эвполида? – Леонтиск не оценил шутки. – Но кто? Кому мы перешли дорогу?
– О, не буду утомлять тебя подробностями, тем более, что сам в них не вдавался, – небрежно махнул рукой Агиад. – Думаю, мастер сам все расскажет, причем намного подробнее, чем тебе бы хотелось. Ты встретишься с ним через несколько часов, ночью.
Леонтиск откинулся к стене, звякнув цепью, немного помолчал, собираясь с мыслями, затем спросил:
– Тогда какая твоя роль в этом деле, стратег-элименарх Леотихид? Ты послал свою женщину совратить
