Славка снова заплакала, уже не стесняясь, в голос. Серега кусал губы. Леон стоял молча, прямо. На локтях его тельняшка продралась, и локти беззащитно торчали сквозь дырявую полосатую ткань.
– Как хотите, Роман Игнатьич, понимайте как знаете, а только я никуда не уеду! – Славка рыдала вовсю. – Я... с вами!.. Кто вас тут... обедом кормить-то будет?.. вместе с этими засадчиками...
– Я тоже остаюсь, Роман Игнатьич, – лицо Сергея, загорелое до сапожной черноты, было уже тоже похоже на древнюю маску. – Как вы могли подумать, что я уеду. Неужели я вас брошу. Лучше я у темрюкских ментов еще два револьвера напрокат возьму, для себя и Леона. Под залог.
– Что заложишь?.. Меч?.. – Роман усмехнулся.
Леон молчал. Потом буркнул:
– Ну да, я тоже не поеду. Очень мне надо ехать, если все не поедут.
Он пощипал пальцами лохматые края дырок на тельняшке.
Светлана смотрела на Романа, будто прощалась с ним навеки. Ее зеленые глаза стали совсем светлыми, цвета выжженной травы, на загорелом лице.
– Роман, – сказала она, – я так поняла – никто не уедет.
Он вздохнул. Еще раз поглядел на всех.
– Как Ежик? – спросил строго, будто главный врач на обходе – старшую медсестру. – Ты делала ему уже укол?..
Светлана склонила голову. Зачем сегодня на свою стройную шею она надела бусы из высохших косточек абрикоса?.. И странную ракушку-рапану на бечевке?.. какие странные, детские «феньки»... и где-то он уже видел эту ракушку...
– Делала.
– Ему лучше?..
– Все так же. – Она вздохнула. – Пока все так же, Роман.
Ежик лежал в жару. В жару, предсказанном Светланой.
Потрясенье от внезапной, страшной и глупой смерти матери вылилось в сильнейшую горячку, в высоченную температурную «свечку», Ежик метался в беспамятстве, выкликал в бреду несвязные слова, называл имена, плакал, грозил кому-то кулаком. Светлана боялась – как бы не было потом, после бреда, амнезии, столь обычной при сильных нервных стрессах. Юноша не справился с горем. Оно скрутило его, задавило. И теперь он корчился, стонал, плакал, обливался потом под тяжестью горя, креста сиротства, который нужно было ему нести.
Светлана уложила его в отдельной палатке, а дежурили около Ежика все по очереди. Первое время, пока явленья бреда были тяжелыми и непрекращающимися, Светлана не отходила от него. Арсенал лекарств в походной аптечке был не слишком богатый, но в таманской аптеке нашлись и нужные жаропонижающие, и успокаивающие, и релаксанты. Больше всего Светлана боялась менингита – воспаленья мозговой оболочки. Если жар не упадет сегодня, завтра надо будет везти Ежика в больницу. Не в темрюкскую, конечно, нет, – в аэропорт, на самолет и в Москву. К отцу. Который еще не знает, что его жены больше нет.
Она прошла в палатку к Ежику, склонилась над ним, лежащим, пощупала ему лоб рукой. Жар! И не спадает. Без больницы не обойтись. Она делает все, что может, но здесь нужен доктор. Ежик помотал головой на маленькой подушке-думке, захваченной его матерью из Москвы. Поехали в интересную экспедицию, сколько экзотики, сколько счастья открытий, впечатлений, жаркое лето, загар, купанье, фрукты... Все зачеркнулось жирным кровавым крестом. Разом и бесповоротно.
Полог палатки откинулся. В душную полутьму вошел Леон. В руках у него была соломенная шляпа, доверху полная абрикосов и спелых слив. На груди у него висела сумка, похожая на ягдташ; из нее торчали палочки чурчхелы, пучочки тархуна. И еще, как ни странно, горлышко винной бутылки.
Леон поставил шляпу с ягодами на чемодан, служивший тумбочкой, стащил с шеи сумку. На его лице блуждала странная улыбка придурка.
– Вот, сестричка, – хрипло сказал он, – вот принес гостинец больному. Жалко же парня. Он хоть и без сознанья, а свежие ягодки ему не повредят.
Светлана взяла абрикосину из шляпы. Засунула в рот. Плюнула косточку в кулак.
– Спасибо, Леон. – Она благодарно взглянула на него. Опять это странное ощущенье опасности, что не покидало ее всегда, когда Леон вставал рядом с ней. – Ты настоящий друг. Как только мы ему скормим абрикосы?.. он ведь и не прглотит, косточкой подавится...
– А ты косточку вынь. Пальчиками, – наставительно сказал Леон и продемонстировал ей, как это делается. Он жевал мякоть абрикоса, в его руках осталась косточка, и он играл ею, перебирал ее, как четки. – Зато питьем-то он не подавится. Ты попои его. Я вот бутылочку принес. Повышает красные кровяные тельца в крови.
– Что это?.. – Светлана вынула из сумки темную бутылку. На этикетке была нарисована многоглавая церковь, была написано витиеватой кириллицей: «КАГОРЪ». – Вино?.. ты что, Леон, спятил?..
– Нисколько не спятил, – Леон взял у нее из рук бутылку и открыл. Нюхнул. Поднес к ее носу. – Да ты вдохни, вдохни! Самый что ни на есть темрюкский кагор! Сладчайший! Просто сахарный!.. Больным ведь раньше всегда давали вино, ты же знаешь сама... Точно тебе говорю, у него сразу тонус повысится! И температура спадет! Ведь сама посуди, сколько в нем витаминов, в степном виноградном вине-то!.. Куча...
Светлана с неприязнью глядела на его жирные, пропыленные длинные волосы, мотавшиеся, как змеи, по плечам, на полосатую изодранную тельняшку. Попросил бы Славку, она бы ему заштопала. Сам он, видно, иглу держать в руках не умеет. Старый хиппарь. Богема. Будет зимой в Москве рассказывать, как он классно потусовался с археологами в клевой экспедиции на Тамани, да там половину народу замочили, эх, и страшно было, одни жмурики кругом. А ему хоть бы что. Он втихаря кагор покупал и на ночь выпивал в палатке бутылку. За здоровье несгибаемого начальника.
А что, может быть, он и прав, этот зачуханный длинноволосик. В красном вине много полезного. Витамины... кальций... железо... повышает гемоглобин, да, она вспомнила, так же как и зеленые яблоки...
– Ладно, – медленно сказала она, не переставая чувствовать озноб странной опасности, – оставляй свое вино. Попробую дать Ежику. С ложечки. Он, видишь, как трясет головой. – Она посмотрела, как Ежик двигает головой по подушке, не открывая глаз, на его горящие красным пламенем веснушчатые щеки. – Я и кормлю его с трудом. Но, так и быть, вина дать попробую. Может, сил у него прибавится. Оно полезное...
Леон опять придурковато улыбнулся. Закивал головой, как китайский бонза. Пошел из палатки, скрючившись, согнувшись в три погибели.
«Изображает из себя служку древнего царя. Какой бедный, забитый, скромный, молчаливый... Я-то знаю всех этих тусовщиков-хиппарей, слоняются без дела по Москве, работают истопниками, дворниками, подметалами, подмывалами, кем угодно, из себя корчат гениев... Леон тоже – явный непризнанный гений... а что он умеет делать такого гениального?.. не пишет, не рисует, не танцует... фотографирует – это да... что ж, можно быть и гениальным фотографом... фотография – тоже искусство... а вообще, кто он такой, Леон?.. Зачем его сюда взяли?.. Ну как зачем, Светланка, чтобы работать, копать... без лишних рабочих рук нельзя... а он и хозяйственный оказался, и старательный, и исполнительный, то на Гарпуне съездит в магазин, то по кухне поможет Славке...»
Леон, откинув полог – солнце ворвалось внутрь палатки, – поглядел назад, и Светлана поймала его пронзительный взгляд.
Это был лишь миг. Как молния.
И все в Светлане подернулось серым пеплом.
Он вышел. Светлана закрыла глаза.
Ежик простонал что-то невнятное, разобрать было невозможно. То ли просьба?.. то ли плач... Боже, он опять плачет, вот из закрытых глаз на думку слезы по вискам, слезы текут...
Она отерла слезы Ежику платком. Захлопотала около принесенных Леоном яств, травы и вина.
Заботливый. И бутылку открыл. И пучок тархуна розовой лентой перевязан, как из чьей-то косы вынутой.
Она не могла опомниться от его взгляда.
