палили зенитки. В просветах между разрывами снарядов я увидел два самолета. Это были наши, советские истребители. Я без труда узнал остроносых «Яков». Разведчики!
Несмотря на зенитный огонь, они прошли строго по оси аэродрома. Пилотам надо было сфотографировать стоянки. Я хорошо понимал, чего стоили ребятам эти минуты, когда они находились между жизнью и смертью…
Выполнив задание, «Яки» стали удаляться. В этот миг на аэродроме взревели моторы и пара «Мессершмиттов» быстро порулила к старту. Я посмотрел вслед истребителям — это их собирались преследовать «мессеры». «Яки», к моему удивлению, начали разворачиваться.
Неведомая сила подняла меня на ноги. Часовой не отрываясь следил за развитием событий. Если бы я имел возможность сказать нашим хоть одно слово, я бы крикнул им: «Уходите!» Наши смельчаки и так много сделали: побывали над вражеским аэродромом, сфотографировали его, и теперь главное для них возвратиться домой.
Только позже я понял, что недооценил поведение наших отважных ребят.
Развернувшись на высоте, «Яки» пошли в пике на аэродром, точнее — на ту пару «Мессершмиттов», которые готовились к взлету. Меткая пулеметная очередь ведущего «Яка» настигла одного фашистского истребителя еще у земли, он вспыхнул и рухнул на краю поля. Его ведомый суетливо отрулил в сторону и избежал такой участи.
Видимо, я не сдержал своего восторга, когда взорвался немецкий истребитель, и чем-то выдал себя. Удар прикладом в спину свалил меня на землю и вернул к печальной действительности. Я с трудом поднялся на ноги. А на аэродроме поднялась настоящая паника: в небо стреляли зенитки, по земле мчали машины, метались люди.
Молодцы наши «Яки»! Если удастся возвратиться домой, расскажу о них обязательно, чтобы все знали![5]
В полдень совсем новые сопровождающие и охранники посадили меня в машину. Офицер с фотоаппаратом на длинном ремешке о чем-то расспрашивал охрану, делал записи в блокноте. А потом тоже залез в машину.
Снова нависло надо мной страшное: «Куда?» Проехали мы совсем немного и на скорости развернулись у транспортного самолета. Мне указали на открытую дверцу.
Значит, прощай, донецкая сторонка. Эсэсовцы с допросами и пытками перебрались в глубокий тыл, в меня, судя по всему, отправляют вслед за ними.
Офицер с фотоаппаратом и я оказались вдвоем в большом Ю-52. Мой попутчик отстегнул ремень с кобурой и положил возле себя. Прильнув к иллюминатору, он начал фотографировать.
Тяжелый самолет, ревя мощными моторами, спешил покинуть прифронтовую полосу.
В какое-то мгновение я решил: захвачу пистолет, покончу с офицером, заставлю экипаж лететь на восток. Мысль о свободе овладела всем моим существом, я смотрел на офицера, на его оружие, и напряжение охватило каждый мускул. Если гитлеровец чуть-чуть отодвинется, я брошусь к пистолету. Но офицер, как нарочно, даже не посмотрел в мою сторону. Неужели он испытывает своего «попутчика»? Ведь если не успею схватить пистолет, офицер, не раздумывая, пристрелит меня.
Но он все же почувствовал что-то неладное и неожиданно придвинул ремень к себе. Все мои мышцы непроизвольно расслабились. Я перевел дух…
Летели не долго. Покружив над хмурым, запыленным городом, «Юнкерс» пошел на посадку.
Когда умолкли моторы и открылась дверь, офицер покинул самолет. Я остался один. Вскоре двое солдат внесли в салон и опустили на пол человека. Когда те двое ушли, я приблизился к нему.
Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, со сложенными на груди забинтованными руками.
Красное обожженное лицо лоснилось от мази, бровей и ресниц не осталось. Даже сапоги на нем обгорели. Разглядывая человека на полу, я увидел на его гимнастерке погоны со звездочками.
Наш летчик!?
— Можешь разговаривать? — спросил я его.
— Могу, — тихо донеслось с пола.
— Что с тобой произошло?
— Сбили. Над Краматорском. Мало у меня оказалось высоты…
— Значит, истребитель… Я ведь тоже истребитель. Разговор на этом оборвался. Вернулся мой попутчик офицер. Снова взревели моторы, и мы полетели дальше.
Когда приземлились у города, вблизи широкой реки, обожженный летчик уже ни на что не реагировал.
А мне приказали выходить.
Меня привезли к двухэтажному, огражденному колючей проволокой дому. Часовой открыл ворота, машина въехала во двор. Из окон выглядывали люди. Часовой подошел к моему охраннику, и солдаты о чем-то долго спорили. Наконец я услышал знакомое «вег!» и соскочил с машины.
Бывшее рабочее общежитие было превращено в тюрьму и лагерь для советских военнопленных авиаторов.
Обитатели лагеря смотрели на меня с удивлением — я был в целых еще сапогах и гимнастерке, подпоясанной офицерским ремнем. На плечах у меня были погоны.
Часовой, ходивший по коридору, отгонял тех, кто пытался пройти рядом со мной. Кто-то силой потащил меня в одну из камер. Дверь закрылась.
Хозяин тесного закоулка назвал себя, уступил место рядом с собой на матраце:
— Будешь жить тут! Мы тебе достанем постель.
Охрана не запрещала узникам собираться в камерах — лишь бы не толклись в коридоре и не мешали часовому нести наряд. Вот почему в нашу клетушку набилось полно людей. Я рассказал о положении на фронтах, о своих злоключениях. Моим заботливым соседом оказался капитан Пальков. Он летал на Пе-2, его машину подбила вражеская зенитка. В этом же лагере находились все члены его экипажа.
Меня знали некоторые обитатели лагеря: в плен они попали недавно, а «Красную звезду» в полках читали регулярно. Вспомнили, видно, и мою статью… Пальков перечислил свои награды, желая вызвать доверие к себе, назвал несколько своих маршрутов — некоторые из них перекрещивались с моими. Мы оба почувствовали расположение друг к другу.
— Я имею кое-какие планы, — шепнул он мне и ушел, чтобы позвать кого-то из своих надежных друзей.
Так я очутился в Днепродзержинском пересыльном лагере для авиаторов при штабе 6-го германского воздушного флота. Те, кому прошлось просидеть в нем больше месяца (здесь задерживали пленных определенной категории и все время допрашивали их), довольно хорошо знали лагерный распорядок, знали кое-что и о внешнем окружении лагеря. Вся энергия и воля, все помыслы и силы этих людей сосредоточивались на одном: бежать! С этой целью устанавливались связи, использовались малейшие возможности для контакта с городом.
Тот, кого привел Пальков, стал потом моим другом на много дней, он прошел со мной большую дорогу и трудные испытания. Это был капитан летчик Виктор Карюкин. Первое впечатление, которое у меня сложилось о нем, подтверждалось затем каждый раз, когда мы, пробиваясь на волю, шли на верную смерть. Он не сплоховал ни в одной опасной ситуации, всегда был таким же собранным, спокойным, мужественным, каким предстал передо мной в первые минуты знакомства.
В этой тюрьме я пробыл суток восемь-девять. В условиях плена этого времени достаточно, чтобы сблизиться с людьми, понять друг друга. Пальков, Карюкин и я быстро сдружились. Нас сроднил дух непокорности, несгибаемость перед ударами судьбы, стремление к свободе.
Пальков не только вынашивал мысль о побеге, но уже кое-что практически сделал для его осуществления: сколотил вокруг себя группу надежных людей, связался с местным подпольем. Пальков посвятил меня и Карюкина в свой план коллективного побега военнопленных. Связь с подпольем осуществлялась через «сестру» одного лейтенанта — участника нашей группы. Девушка постоянно информировала нас о том, что происходит в городе, сообщала обстановку на фронтах. В подходящий момент по ее сигналу наша оперативная группа должна была бесшумно убрать часового, находившегося в коридоре, напасть на караульное помещение, расположенное при входе на второй этаж, и покончить с остальными охранниками, а затем по веревке, связанной из разорванных одеял, полотенец и простыней, спуститься со