могучим задом несколько сдвинул Терентия: — Ну, трогай, чего ждешь!
…Когда Рацер вернулся к родному порогу, там уже собралась изрядная толпа любопытных. Вышел к народу и владелец дома — изящный человек с короткими усиками, пахнувший коньяком и табаком — Самуил Давыдович Гурлянд.
Все с ужасом поглядывали на окно, за которым в лучах солнца четко виднелась фигура висящего, и ругали полицию, которая все еще не приступает к делу. Но главным предметом обсуждения были причины, которые заставили этого благополучного человека забраться в петлю. В центре внимания оказалась Пятакова, верная помощница полиции, которая, знает о жильцах дома больше, чем они сами о себе. Она страстно рассказывала:
— Мне доподлинно известно, почему наш жилец, Царство ему Небесное, — она завела глаза вверх, — наложил на себя руки. Он мне доверял во всем, делился самыми сокровенными мыслями.
Вот и вчера вечером, возле восьми часов, спускается покойный по лестнице, в руках два порожних баула держит. Я сразу догадалась:
«Это вы, Лев Григорьевич, опять за книгами собрались? Да еще на ночь глядючи?» — «Случай необыкновенный вышел, — отвечает Абрамов. — Сегодня утром в лавке Шибанова на Никольской познакомился с симпатичным молодым человеком. Он рассказал, что ему в наследство досталась громадная библиотека. Он завтра в Варшаву уезжает, а сегодня освободится лишь вечером. Вот мы решили, что я отберу все, что мне понравится. И список некоторых книг показал — большие редкости». И еще предупредил меня покойный, чтобы я не волновалась, коли он задержится. А я покойному резон: разве, дескать, можно с деньгами ехать к неизвестному лицу? А он засмеялся и отвечает: «Мы договорились расплатиться у меня дома. Ну, мне пора ехать! Молодой человек будет меня ждать в Черкизово у ворот Богородского кладбища». — «Фу, говорю, страсть какая! А почему он адрес не дал?» — «Страсти никакой нет, а адресок он мне дал. Вот, записан! Просто все: он любезно согласился меня встретить, чтоб я не плутал».
Толпа слушала, раскрыв рты. Городовой строго произнес:
— Ну а какое это отношение имеет к самоубийству?
Пятакова осадила его:
— Не запрягал, любезный, так и не нукай! Не глупее тебя. А отношение самое прямое. Вернулся домой покойный затемно. И очень сердитый! Ругается: «Ждал-ждал, а этот дядя так и не пришел! Поехал, дескать, по адресу, это 2-ая улица в селе Черкизово, дом Утенкова. А это вовсе не барский дом, а так, крестьянская хибара. И никакой, конечно, библиотеки нет. Зачем этот проходимец обманул? Не понимаю! У меня даже в висках ломит и на сердце тяжесть». Я дала покойному две таблетки оволецитина, это от переутомления и мигрени. Сорок копеек отдала, у Феррейна на Никольской покупала. Вот с горя и повесился бедняжка! Не перенес, что с книгами его обманули. Он страсть как их любил!
СЫЩИКИ В ДЕЙСТВИИ
Фыркая клубами фиолетового вонючего газа, во двор вкатился полицейский автомобиль «Ком- ник». Из его вместительного нутра не спеша вылезли фотограф и дактилоскопист Юрий Ирош-ников, судебный медик Григорий Павловский, частный пристав Мясницкой части Николай Диев-ский и знакомый моим читателям Аполлинарий Соколов, перебравшийся на постоянное жительство из Петербурга в Москву.
Мариана Пятакова повторила им свой рассказ. Она утверждала, что вчера к Абрамову никто не заходил, и посторонних вообще ни у кого не было. Сыщики приступили к осмотру места происшествия. Дверь и замок оказались без повреждений. Окно, несмотря на хорошую теплую погоду, было закрыто, зато форточка распахнута.
— Лев Григорьевич очень боялся пыли, считая ее вредной для книг. Он окно не раскрывал даже в самую жаркую погоду, — объяснил Рацер, уже отказавшийся от мысли ехать к тетушке Анне Ивановне.
— Юрий Павлович, открывай дверь, — распорядился Соколов, уже неоднократно убеждавшийся, что у Ирошникова руки прямо-таки золотые: ему удавалось все, за что бы он не принялся.
Ирошников минут пять попыхтел с замком, пытаясь открыть его методом подбора ключей. На этот раз у него ничего не вышло.
— Дверь закрыта изнутри на задвижку! — заключил Ирошников.
— Теперь сомнений быть не может — Абрамов сам наложил на себя руки, — резюмировал Диевский.
Ирошников влез в чемоданчик, который привез с собой, достал небольшой ломик и легко отжал дверь, улыбнувшись:
— Милости прошу! Соколов восторгнулся:
— Ну, Юрий Павлович, ты фомкой действуешь, как профессиональный взломщик-шнифер.
Ирошников не остался в долгу, насмешливо протянул:
— Во-от и хорошо! Коли из полиции выгонят, так с голода не помру и без дела не останусь.
Сыщики шагнули в квартиру. За ними двигались понятые — Пятакова и Терентьев.
ОБЫСК
Соколов уже выяснил у Гурлянда, что Абрамов снимает небольшую трехкомнатную квартиру с кухней.
…Теперь библиофил висел в самой большой комнате, служившей, видимо, гостиной.
Веревка была привязана к крюку, к которому крепилась и люстра. Рот у покойного был полуоткрыт, из него выглядывал кончик языка. На шею была накинута, так называемая, закрытая скользящая петля. Не повреждая узлов (способ их завязывания может способствовать разоблачению преступника), разрезали веревку и положили Абрамова на пол.
Доктор Павловский и Соколов внимательно осмотрели труп, и явных признаков повреждений, которые могли произойти от борьбы с возможным убийцей, не обнаружили. Павловский сказал:
— Судя по всему, это самоубийство. Апполина-рий Николаевич, взгляните: след странгуляцион-ной борозды на шее полностью соответствует материалу и форме петли, а также ее косо восходящему направлению. Состояние тела и трупных пятен говорит о том, что смерть наступила где-то около полуночи.
Пятакова, до того молчавшая, ибо ужас сковал ее уста, несколько осмелев, вставила:
— Вот-вот, повесился тут же, как пришел… Соколов строго посмотрел на нее, она тут же осеклась.
Ирошников кивнул головой, соглашаясь с экспертом Павловским:
— Да, пододвинул более чем на метр стол — на ворсе отпечатки волочения ножек, я их сфотографировал. Затем поставил на него и стул — на скатерти видны следы от ножек, поднялся, привязал веревку к крюку, к которому люстра крепится.
— После этого переставил стул под люстру, — предположил пристав Диевский, — голову — в петлю, оттолкнул опору и — готов! Ясно, как Божий день.
Соколов, внимательно следивший за происходящим, распорядился:
— Труп сфотографировали? Сняли отпечатки пальцев? Доктор, вызывайте карету и отправляйте труп в морг на вскрытие. Начинаем обыск.
ТАИНСТВЕННЫЙ ЧЕРТЕЖ
Там, где вся квартира заставлена шкафами и стеллажами с книгами, обыск — дело необыкновенно сложное и трудоемкое. Общее впечатление у Соколова было таким, что из ценностей ничего не тронуто. В большом палисандровом шкафу, стоявшем в гостиной, во втором ряду обнаружили пакет с тридцатью акциями Русского торгово-промышленного банка стоимостью каждой по две с половиной тысячи рублей каждая. Здесь же, в альбоме литографий «Злополучная поездка…» (название нарочно не придумаешь!), вышедшего в Петербурге в 1864 году, лежали крупные ассигнации — 31 тысяча рублей.
На подмогу вызвали из сыскного управления еще нескольких человек. После многочасового труда Соколов устало вздохнул:
— Да, кажется, это и впрямь самоубийство. Но случай невероятный! Уравновешенный, жизнерадостный человек, который только что жаждал купить книги, вдруг в петлю лезет. Ерунда, чушь!
— Но против фактов не попрешь! — уронил Ирошников. — Тем более, был посыльный от Павловского. В экспертном заключении ясно сказано: «никаких признаков насильственной смерти нет».
— Что ж! — глубоко вздохнул Соколов. — Заканчиваем обыск.
(Чуть позже он скажет своему приятелю, писателю А. И. Куприну, — «отдавая команду закончить обыск,
